Иван Дронов

Путь консерватора
Очерк творчества

1. Первые шаги.
Владимир Петрович Мещерский родился 14 января 1839 г. в Санкт-Петербурге, а 4 февраля того же года младенца крестили в столичной Пантелеимоновской церкви. Восприемницей была родная бабка новорождённого — Екатерина Андреевна Карамзина (вдова знаменитого историографа).
Род князей Мещерских уходит своими корнями в XIII век. Родоначальником Мещерских считается выходец из Большой Орды татарский князь Беклемиш (в крещении — Михайло Бахметович), владевший Мещерским краем в начале XIV в. Древний и многочисленный, род Мещерских тем не менее не оставил на скрижалях русской истории заметного следа. Его представители ничем особо не отличились ни на полях сражений, ни на гражданской службе, ни на ниве изящных искусств. Пожалуй, наибольшую память по себе оставил «сын роскоши, прохлад и нег» А.И.Мещерский, и то лишь благодаря тому, что его смерть дала повод Гавриле Державину написать великолепное стихотворение «На смерть князя Мещерского». Можно отметить также П.С.Мещерский (двоюродного деда Владимира), который в 1817-1833 гг. занимал пост обер-прокурора Св. Синода, однако долголетнее его прокурорство явилось, по отзывам современников, периодом полнейшего застоя в делах, что было, по-видимому, следствие фамильной черты Мещерских: склонности к «прохладам» и «неге».
Подобное пристрастие, похоже, не миновало и отца В.П.Мещерского, отставного подполковника Лейб-гвардии Гренадерского полка Петра Ивановича Мещерского (1802-1876). Если верить воспоминаниям сына, то Пётр Иванович воплотил в себе тот тип доброго патриархального помещика, благодетеля своих крепостных, который Н.В.Гоголь пытался изобразить в своих «Выбранных местах из переписки с друзьями». Бросивший по собственной воле службу и предавшийся частной жизни (большая редкость в николаевской России), Пётр Иванович относился с иронией к бюрократии и своим друзьям-чиновникам говаривал: «Ведь вы все администраторы, управляете Россией и все распоряжаетесь в своих ведомствах. Я единственных только человек в Петербурге, который не служит; стало быть, я один вам всем подведомствен... Пожалейте меня: ведь вас много, а я один. Постарайтесь поменьше усердствовать; может быть, тогда дела пойдут лучше в России...» Критическое отношение к российскому бюрократическому монстру унаследовал и его сын Владимир, сделавший обличение пороков бюрократии одной из любимых тем в своей литературной деятельности.
Совсем к другому психологическому типу принадлежала мать Владимира — Е.Н.Мещерская (1805-1867), представительница рода Карамзиных. О ней А.Ф.Тютчева писала: «Ум княгини Екатерины Николаевны был необычайно язвительный, характер цельный и страстный, столь же абсолютный в своих симпатиях, как и антипатиях, в утверждениях, как и в отрицаниях. Для неё не существовало переходных оттенков между любовью и ненавистью, на её палитре были только эти две определённые краски». Чёрно-белое восприятие действительности позднее стало свойственно и князю В.П.Мещерскому. Передалась ему от матери также необычайная язвительность и страстность, доходящая подчас до исступления. Первая пригодилась ему впоследствии как писателю-сатирику, вторая — как пламенному публицисту. Правда, с другой стороны, обе немало повредили ему как человеку и как политику...
Важнейшим обстоятельством, повлиявшим на формирование характера и образа мыслей Владимира Мещерского, оказалось ближайшее родство матери с автором «Истории Государства Российского». В семье Мещерских царил настоящий «культ Карамзина», культ «карамзинской любви к Царю». Впоследствии князь не уставал подчёркивать, что является «внуком Карамзина», пребывая в полной уверенности, что харизма великого деда обрела пристанище именно в нём, и мать служила для него живым воплощением этой мистической связи.
Детство В.П.Мещерского прошло в отцовском имении Мануйлово Ямбургского уезда Петербургской губернии, и жизнь там вспоминалась ему впоследствии как «земной рай». Восьми лет от роду Владимир был отдан в Училище Правоведения, где царили жесточайшая николаевская дисциплина, педагогия розог и бессмысленная зубрёжка. После домашнего «земного рая» Училище показалось ему «клеткой». Не по годам развитого мальчика с живым и чутким умом раздражали педагогические приёмы, требовавшие заучивания целых страниц малопонятного текста. «Историю, например, — вспоминал князь, — я приобрёл как знание только чтением вне уроков исторических книг дома».
Тем не менее это не помешало ему годы спустя восхвалять николаевскую систему образования, насквозь пропитанную духом милитаризма, усматривая в ней панацею от обуявшего молодёжь нигилизма...
В 1857 г. князь Мещерский вышел из Училища Правоведения и определился на службу в 5-й Департамент Сената. Однако работа с бумагами обладавшему холерическим темпераментом юноше показалась скучной и пресной, и он охотно поменял канцелярскую тишь на беспокойную службу полицейского стряпчего при следственном приставе в одном из петербургских участков. Перемена службы объяснялась также и более высоким материальным содержанием, что для Мещерского имело немаловажное значение, поскольку, несмотря на знатную фамилию, семья его располагала весьма ограниченными средствами.
Впрочем, и фамильные связи не потеряли былого значения. Благодаря родству с самыми блестящими аристократическими фамилиями России: Вяземскими, Голицыными, Чернышевыми, Клейнмихелями и др., князь с молодых лет был принят в лучших домах Петербурга. Пропуском к царскому двору послужило имя Карамзина. В 1861 г. Мещерский был назначен камер-юнкером. Обходительная любезность и общительность скоро сделали князя желанным гостем при дворе. Особенно близко он сошелся с наследником престола Николаем Александровичем. Как рассказывал Б.Н.Чичерин, «его старались сблизить с великим князем вследствие того, что из всех петербургских молодых людей высшего общества он один имел некоторые умственные и литературные интересы». 
Пользуясь покровительством сильных мира сего, Мещерский в 1861 г. попал в чиновники особых поручений к министру внутренних дел П.А.Валуеву. На новом месте князю пришлось много разъезжать по стране со служебными командировками. В 1862 г. он посетил Каргополь и Архангельск, в 1863 г. ездил в Смоленск организовывать народное ополчение наподобие 1812 г. по случаю польского восстания. В 1864 г. Мещерский обследовал крестьянские учреждения в Юго-Западном крае, и в том же году Валуев посылал его набираться опыта в британский Скотланд-Ярд. 
Из своих поездок Мещерский писал пространные письма наследнику Николаю Александровичу, делясь с ним своими впечатлениями от непосредственного соприкосновения с жизнью российской провинции. Эти письма отражали уже тогда вполне определённые симпатии молодого князя. Так, в письме от 23 июля 1863 г. Мещерский с неподдельным восхищением писал о виленском генерал-губернаторе М.Н.Муравьёве-Вешателе: «Муравьёв успокоил вполне свой край. 22-го был у него выход, на котором собраны были все сословия. Вот сущность его речей… Дворянству он сказал: “Господа, я знаю, что между вами есть много благонамеренных, но я принуждён строго поступать до тех пор, пока вы все не покоритесь; я решил, что больше мятежников не будет — и не будет, знайте это, господа; я строг, но справедлив…” Потом, обратившись к духовенству, […] Мурав[ьёв] продолжал: “В ваших монастырях много беспорядков, советуйте духовенству хорошо себя вести, казни им, я думаю, очень неприятны; но я решил, что мятежников не будет, а потому если ещё будут беспорядки, я закрою все монастыри, прошу на это обратить внимание…” Наконец, жидам он сказал: “А вы, господа, вы служите и насим и васим; прошу стать на какую-нибудь сторону”…» Эти косноязычные реплики Муравьёва вызвали, тем не менее, восторг у Мещерского, очарованного свозящей в них непреклонной и властной волей: «Вот оратор энергический, коего красноречие — сила и энергия!» — восклицал князь. 
 В письме о пребывании в Москве от 27 ноября того же года Мещерский сообщал цесаревичу: «Я познакомился за обедом, с русским великим человеком нашего времени Катковым, в которого просто влюбился...» Труднее пришлось князю в общении с И.С.Аксаковым. «Он меня заел, — писал Мещерский, — когда узнал, что я чиновник Валуева и еду ревизовать волостные учреждения, называя это посягательством вредного и чужого административного влияния на права самостоятельной политической жизни русского народа; во многом мы сошлись с ним во мнениях, но во многом разошлись далеко, и не раз я смотрел на него в оба глаза, так он казался мне нелепым и странным в своих оригинальных суждениях. Польский вопрос в его устах выражается красноречивою дилеммою, из которой ничего не выходит кроме тяжёлого чувства непонимания для того, кто его слушает!..»
Переписку Мещерского с цесаревичем Николаем прервала внезапная смерть последнего в Ницце 12 апреля 1865 г., и Мещерский поспешил завязать тесные дружеские отношения с новым цесаревичем — Александром.
Это ему удалось тем легче, что 20-летний Александр Александрович, нежданно-негаданно сделавшийся наследником всероссийского престола, первые недели после столь крутого поворота в своей судьбе пребывал в полной растерянности. Дюжинных способностей и весьма посредственного образования, он чувствовал свою неготовность к легшим отныне на его плечи обязанностям и испытывал гнетущий страх перед будущим. «Ах, Владимир Петрович, — жаловался он Мещерскому. — Я одно только знаю, что я ничего не знаю, и ничего не понимаю... Прожил я себе до 20-ти спокойным и беззаботным, и вдруг сваливается на плеча такая ноша... Строевая служба, придётся командовать, учиться надо, читать надо, людей видеть надо, а где же на всё это время?..» 
Мещерский охотно вызвался помочь наследнику в его трудах и заботах. Весь 1865-1866 учебный год к занятиям с профессорами: Ф.Г.Тёрнером (политическая экономия), К.П.Победоносцевым (государственное право), С.М.Соловьёвым (русская история), цесаревич Александр готовился под руководством князя Мещерского и знакомился с их лекциями по его конспектам. Упоминания об их совместной подготовке постоянно встречаются на страницах дневника цесаревича. Так, например, 14 февраля 1866 г. он отметил в своём журнале: «Читал записки истории, составленные В.П.[Мещерским] после наших чтений Соловьёва, — они мне помогли собрать всё прочтённое и освежили в памяти всё нужное…» 13 мая 1866 г.: «В 10 пришёл В.П. Мы читали с ним записки Победоносцева о министерствах, а потом — для Тёрнера о таможенном сборе; когда дошли до теории свободной торговли, то бросили читать эту глупость и начали разговаривать…» 
Сторонников принципов свободы торговли Мещерский обвинял в недостатке патриотизма и низкопоклонстве перед Западом. По поводу нового таможенного тарифа 1868 г. князь писал наследнику: «Новый тариф по-прежнему будет произведением фантазии министра финансов, или вернее, блистательным торжеством наших господ фритредеров — в разорение русским промышленникам, но зато в облегчение и выгоду иностранных, а в особенности английской, коммерции и мануфактуры. Что есть у нас фритредеры, что удивительного? У нас всё есть, чего только [ни] спросишь на рынке нашей общественной жизни; как есть люди, даже государственные, готовые из угождения к “Opinion Nationale” и “Journal des Débats” отдать половину России Польше, чтобы прослыть образованными, так есть и господа Безобразовы, Ламанские, Тёрнеры, готовые, чтобы стоять в уровень с английскими политико-экономистами, разорить все наши фабрики, лишь бы только вся Англия знала, что, дескать, они люди времени, проповедники свободы торговли…»
Благодаря таким комментариям цесаревич подчас выносил из занятий с профессорами совершенно обратное тому, что те пытались ему внушить. Много лет спустя Ф.Г.Тёрнер жаловался в своих воспоминаниях: «По вопросу о таможенной охране, когда я объяснял ему вредные последствия чрезмерного таможенного покровительства, его высочество, внимательно выслушав все мои объяснения, под конец высказал мне откровенно, что, по его мнению, русская промышленность всё же нуждается в значительной охране. Это, впрочем, был единственный пункт, в котором он высказал мне своё определённое мнение, не вполне согласное с тем взглядом, который я развивал на данный предмет».
Помимо подготовки к лекциям, Мещерский придумал ещё один хитроумный способ идейного и морального влияния на молодого наследника. 29 мая 1865 г., на следующий же день после погребения цесаревича Николая, Мещерский преподнёс великому князю Александру Александровичу толстый ноутбук в кожаном переплёте, сопроводив подарок следующими пожеланиями: «Я ласкаю себя надеждою, что для самих себя в этом журнале вы не будете по-прежнему скрыты, но в нескольких строках ежедневно будете исповедовать себя самым искренним и добросовестным образом!.. Позволяйте мне читать ваш журнал, не из любопытства, но из тёплого к вам участия: ваши мысли, ваши впечатления будут служить пищею для моего журнала, который в свою очередь вы можете читать когда вам угодно! Памятью священного и дорогого вашего брата заверяю вас, что всё вами написанное останется тайною, открытою только одному Богу, в том случае, если вы настолько будете доверять мне, что будете посвящать меня в тайны вашего внутреннего мира…» Цесаревич последовал совету Мещерского, и с этого дня вплоть до лета 1866 г. они почти ежедневно встречались по вечерам и читали друг другу свои дневники. 
Это взаимное чтение и обсуждение дневников с Мещерским цесаревич Александр находил весьма полезным для себя. Нередко они засиживались далеко заполночь, увлечённо споря об истории и политике, о настоящем и будущем России, о Боге, о любви, оставляя после себя на столе простывший чай и огромное количество окурков в пепельнице — как зримое следствие напряжённой умственной работы... Уже 4 января 1866 г. наследник отмечал в дневнике: «Вообще я очень доволен выдумкой князя читать взаимно свои журналы, потому что оно принесло мне много пользы...»
Сам Мещерский был преисполнен сознания беспримерной значительности своей миссии. Внук Карамзина, по примеру прославленного деда, вообразил себя призванным «истину царям с улыбкой говорить», воспитывать и наставлять августейших персон. 
Вскоре Мещерскому представился удобный случай доказать на деле свою «без лести преданность». Покойный цесаревич Николай умер буквально накануне вступления в брак с датской принцессой Дагмарой. Александр II, не желая расстраивать давно подобранную и выверенную династическую комбинацию, возымел намерение женить на Дагмаре своего второго сына. У того, однако, оказались на этот счёт свои соображения. Уже несколько лет великий князь Александр был влюблён в фрейлину императорского двора Марию Элимовну Мещерскую, кузину В.П.Мещерского. Весной 1866 г. его любовь достигла такой силы, что он всерьёз начал подумывать о мезальянсе. Заодно представлялся случай отказаться от престола и сбросить с плеч обременительные обязанности и груз ответственности, казавшийся непосильным молодому цесаревичу. 
В качестве конфидента наследника Мещерский был в курсе этих нравственных коллизий. Он неодобрительно отнёсся к тайным замыслам Александра Александровича и пытался всеми средствами переубедить своего друга, доказывая всю пагубность его отношений к фрейлине. В дневнике для цесаревича, например, Мещерский в марте 1866 г. писал: «Весною, летом, осенью и зимою всё она, всё она была главным предметом Ваших мыслей и, разумеется, Ваших чувств; всё остальное в мире было поглощаемо этим чувством... Но затем Вы менее всего были в состоянии замечать, до какой степени Вас это чувство отдаляло от всего, что, по долгу принятой Вами присяги, должно быть всего ближе и всего постояннее присуще Вашей жизни...»
Своевольная любовь, считал Мещерский, противоречит долгу цесаревича перед Россией и русским народом, на благо которых он обязан направлять все свои помыслы. Однако доводы рассудка слабо воздействовали на страстное чувство, охватившее наследника.
Когда о намерениях сына стало известно Александру II, разразилась гроза. Император призвал наследника и в жёсткой форме потребовал немедленно отправляться в Данию сватать принцессу Дагмару. Про отречение от престола государь и слушать не захотел, заявив, что и он тоже не «по своей охоте на этом месте». Цесаревичу ничего не оставалось, как подчиниться монаршему повелению…
Впрочем, жалеть впоследствии о таком повороте событий наследнику не пришлось. Брак его с датской принцессой оказался на редкость счастливым, Дагмара (в православии — Мария Фёдоровна) стала любящей женой и преданным другом Александра III. Без особых усилий смирился он и с необходимостью принять в будущем царский венец... Столь благополучный исход тягостной душевной драмы не мог не наполнить наследника чувством признательности, в частности, и к князю Мещерскому, который помогал ему сделать правильный выбор. Спустя несколько лет, подводя итог той переломной эпохи в своей жизни, цесаревич Александр писал Мещерскому (20 апреля 1868 г.): «Я, совершенно как и Вы, смотрю на все перемены, происшедшие в последнее время, как на благословение Божие и даже как на чудо!.. Да, Владимир Петрович, много мы пережили с Вами, и Вы видели, я совершенно уверен, всю страшную борьбу, которая происходила в моей душе, и всю эту бурю страстей, которая одно время овладела мною совершенно, но Господь помог вырваться из неё, и я постоянно благодарю Его за эту помощь, в которой я очень нуждался...»
Столь тесная причастность Мещерского к главному событию в личной жизни наследника создала между ними прочную интимную связь, которую впоследствии не смогли разрушить никакие политические и житейские передряги. 

2. Знакомство с Россией
Пользуясь расположением и полным доверием наследника, Мещерский прочно забрал в свои руки подготовку его к предстоящему царствованию. Цесаревич Александр уже с 1866 г. присутствовал на заседаниях Государственного совета, принимал участие в работе некоторых комитетов: Польского, Кавказского и др. Однако Мещерский считал такую деятельность малопродуктивной. Знакомиться с Россией, по его мнению, следовало не по чиновничьим бумагам и столичной бюрократической возне, а по впечатлениям от живой действительности, увиденной собственными глазами. Поэтому он призывал наследника, во-первых, как можно больше путешествовать по российским городам и весям, а во-вторых, непосредственно общаться с разномастными людьми из провинции. Наследник, также имевший предубеждение против «бюрократического» Петербурга, охотно соглашался с этими мыслями, однако был слишком тяжёл на подъём и выезжал из столицы нечасто. 
Мещерский и здесь оказался незаменим. В 1867-1869 гг. по заданию МВД князь совершил несколько путешествий по европейской части России с целью обследования состояния административного аппарата на местах. Он побывал в ряде губерний великорусского центра, Юго-Западного и Северо-Западного края. Опыт и наблюдения, полученные в этих командировках, создали у Мещерского тот запас сведений, из которого он черпал материал для своих идейных конструкций в течение нескольких последующих десятилетий. И 20 лет спустя, доказывая Александру III необходимость учреждения должности земских начальников, Мещерский ссылался на свой тогдашний опыт: «В чём не сведущ, в то не суюсь; но в вопросах провинциального быта, без малейшего самомнения, скажу, что знаю дело это хорошо, и никто меня не собьёт с толку: не даром 8 лет в молодости изъездил 18 губерний». Благодаря длительному соприкосновению с бытом провинции князь считал себя стоящим в своей общественно-политической деятельности на твёрдой почве русской действительности в противоположность тем «беспочвенным» и «безнародным» либералам-интеллигентам, чьи взгляды навеяны шелестом книжных страниц. Обвинение в «незнании России» было наиболее частым в его полемике с политическими противниками. 
Свои мысли и впечатления от увиденного в поездках по стране Мещерский подробно описывал в корреспонденциях к цесаревичу Александру. Эти отчёты служили для того одним из основных источников информации о положении на бескрайних просторах России. Для нас же они являются важнейшим материалом для анализа настроений и взглядов Мещерского, менявшихся по мере ознакомления с положением дел в российской глубинке. В письмах Мещерского нашли своё отражение самые разные процессы пореформенной эпохи: и становление новых судебных и земских учреждений, и деятельность крестьянского самоуправления, и политика «обрусения» на окраинах», и судьба дворянского сословия. Однако какой бы предмет ни рассматривал князь, его наблюдения сводились к признанию несостоятельности гражданского общества в России. 
Как впоследствии утверждал сам Мещерский, в середине 1860-х гг. либеральный образ мыслей ничуть не претил ему, и реформаторский курс Александра II находил в нём самого ревностного сторонника. «В то время, испытывая поневоле действие сильно напиравших на жизнь либеральных стремлений, я иногда чувствовал себя колеблющимся и, во всяком случае, твёрдым хозяином своих политических убеждений, как после, далеко ещё себя не чувствовал», — признавался он. Отголоски этих либеральных увлечений князя проявлялись в искреннем негодовании против «крепостников», саботирующих процесс обновления, и в горячем уповании на преображение России посредством освободительных реформ, которые нередко звучали в его письмах. Однако открывшаяся перед его взором картина повседневной жизни проходящей сквозь горнило преобразований страны произвела существенную метаморфозу в круге его понятий. «Вначале, как и все, я верил в будущность земских учреждений, — вспоминал князь в 1897 г., — но рядом лет приведён к необходимости изменить своё убеждение и заменить его новым: убеждением в непригодности и бесполезности земских учреждений; как все, я верил в будущность суда присяжных, но рядом лет приведён к признанию, что это уродливое и нелепое учреждение, столь же похожее на правосудие, как обезьяна похожа на человека. Как все, я верил в патриотизм печати, но прошли года, и я радикально изменил своё убеждение, поняв, что она рынок для одних и орудие политического растления для других. Но так менять убеждения вряд ли предосудительно: наоборот, порядочный человек должен менять свои убеждения, когда жизнь ему доказывает их ошибочность…»
Этот переворот во взглядах, действительно, растянулся у Мещерского на долгие годы, но не подлежит сомнению решающее воздействие на него впечатлений от путешествий по России во второй половине 1860-х гг.
В тот период особый интерес вызывала у молодого князя и его августейшего корреспондента имперская политика на национальных окраинах. Эпоха реформ вскрыла немало нарывов, вызревавших десятилетиями под официальным глянцем николаевского царствования. Национальные противоречия вырвались наружу польским восстанием 1863-1864 гг., сепаратистским брожением в Остзейских губерниях и даже на Украине. Непосредственная угроза территориальной целостности и державному величию страны естественно выдвигала национальный вопрос на передний план. Разрешение этого вопроса на землях бывшей Речи Посполитой требовало от правительства «признать Западный край неотъемлемо своим, русским, достоянием Земли Русской» и «стать твёрдою ногою на почву, облитую столько раз русскою кровью и русским трудовым потом», чтобы осуществить «обрусение», понимаемое Мещерским как безусловная ассимиляция. Поэтому речь здесь должна идти «не о борьбе русского элемента с польским, но об уничтожении последнего до корня». 
Из пяти основных средств обрусения, называемых Мещерским, — «1) администрация русская, 2) крестьянское дело и мировые учреждения, 3) духовенство, 4) народное образование и 5) усиление русского землевладения», — четыре последних предполагали активное участие гражданского общества. Однако последнее в деле поистине государственной важности показало свою полную негодность. В письмах 1869 г. о Юго-Западном крае князь не раз с сожалением констатировал бессилие «общества», «отсутствие русской силы, нравственной, умственной, промышленной и торговой». «Самая грустная сторона киевской жизни, — писал он, — это разъединение всех составных частей его общественного житья-бытья. Так и кажется, что не будь здесь администрации и её деятельности, всё бы заснуло и замерло; а между тем Киев снабжён всеми условиями, благоприятствующими самостоятельному развитию общественной жизни, имея и Духовную Академию, и Университет, и огромный по многолюдству состав управления, и торговую деятельность, и сосредоточение Военного управления округа. Все эти отдельные части составляют отдельные друг от друга миры, не связанные между собою никакими мыслями; нет единства, нет дружной работы, нет, следовательно, опоры для русского начала, над усилением и прочным водворением коего трудится одна администрация с её ограниченными средствами, космополитическими тенденциями и поверхностными чисто чиновничьими приёмами…»
В удручающей пассивности и безучастности общества князь усматривал и главную причину «еврейского засилья», приметы которого в Юго-Западном крае на каждом шагу бросались ему в глаза. «Сколько кажется, — писал он, — сила евреев, или, по крайней мере, одна из их сил, заключается в нашем бессилии, в нашем разъединении, в отсутствии всякой солидарности между разными сословиями или слоями общества. Есть здравые и светлые мысли, но нет инициативы и единства их осуществлять. Таковы, например, мысли о необходимости учредить ремесленные школы для облегчения крестьянам возможности не нуждаться в ремесленниках-евреях; такова мысль о необходимости усилить мелкое землевладение в крае русскими людьми, чтобы ослабить еврейскую силу арендаторов и эксплуататоров имений, такова мысль о поднятии вообще умственного уровня народа, чтобы избавить его от гнёта еврейского мошенничества; но все эти мысли, — кому их осуществлять? Неужели всё правительству да правительству? Вот при этой-то неподвижности самого общества, всё возлагающего на правительство, трудно ожидать чего-либо существенно действительного против возрастания еврейской силы…»
Несостоятельность общества усугубляет сложность задач, стоящих перед властью. Она обязана принять на себя бремя общественной инициативы, неизбежно выходя при этом за рамки своей компетенции. Но это не должно смущать истинных государственных мужей, которых Мещерский призывал брать пример с М.Н.Муравьёва. Ибо на западных окраинах «положение осадное для всякого русского элемента: поляки так и стерегут той минуты, когда правительство признает край умиротворённым, заснёт и провозгласит принцип общего действия законов; ни один из поляков не положил оружия, ни одно фанатическое пламя не угасло, ни одна польская сила не ослабела: всё ждёт и всё бодрствует. Отсюда вывод один: русская администрация в этом крае должна жертвовать законностью для русских интересов, должна зорко и ежеминутно следить за каждым движением поляка и неумолимо, удар за ударом, преследовать одну задачу: уничтожение этого элемента не силою штыка, но силою русского ума, русской воли, русской мысли, облечённые в диктаторство...»
Между тем правительство Александра II, в котором во второй половине 1860-х гг. задавали тон П.А.Валуев и шеф жандармов П.А.Шувалов, а также правительственные агенты на местах (прежде всего генерал-губернаторы Северо-Западного края А.Л.Потапов и Юго-Западного — А.М.Дондуков-Корсаков) оказались отнюдь не на высоте своей задачи. О последнем, например, Мещерский писал, что «в нём нет ни горячего русского чувства, ни чувства, без которого человек не есть гражданин своего государства — народной гордости». Валуев, по оценке князя, «был не русский, а космополитический государственный человек». Вообще Мещерскому всюду, и в особенности на окраинах, бросался в глаза «недостаток не в уме, а в русском национальном чувстве в среде административной».
Деятельность подобных администраторов проникнута равнодушием к «русскому делу», их ум занимают лишь карьерные интересы, в жертву которым они всегда готовы принести интересы национально-государственные. «Не могу выразить, Ваше Высочество, — жаловался Мещерский цесаревичу в письме от 3 августа 1869 г., — сколько грустных дум наводит это слово “русский” в применении к государственной жизни. Оно насмешка, сарказм, шутка в мыслях наших государственных людей; а пока это будет, мы далеко не можем идти по пути распространения свободы в нашем государстве. Чем больше наблюдаешь, чем больше вникаешь, тем больше убеждаешься, увы, что ни к чему правительство так не относиться враждебно и недоверчиво, как ко всему, что носит вывеску и предъявляет права русского. Немецкий вопрос, польский вопрос, вопрос печати, вопрос земства, вопрос мировых посредников, вопрос Славянства в Константинополе — везде правительство враждебно смотрит на ту сторону, где являются интересы русские, и готово им изменять, только бы не казаться твёрдо и открыто отстаивающим русские интересы...»
Но и в провинции Мещерский встречал «везде то же преследование всякого даже в зародыше русского начала, как только это начало не есть мёртвое чиновное или, что ещё хуже, предательское и изменническое». Поэтому «всё как будто замирает в механизме администрации», и князю даже приходило в голову подозрение в существовании заговора с целью «довести равнодушием Россию до революции и тогда уже приняться вновь за железную опеку». 
Спасти государственный организм от атрофии, оживить бюрократическую рутину в силах только прилив истиннорусских, почвенных сил, заглушаемых и попираемых петербургскими «космополитами», заполонившими правительственные учреждения. Земское самоуправление казалось Мещерскому в 1860-е гг. именно тем средством, которое откроет, наконец, простор для созидательной деятельности патриотов, даст кадры толковых и честных работников, искренно радеющих о благе своего Отечества, а не своего кармана. «Земство, — писал он наследнику 16 октября 1868 г. из Харькова, — по-моему, выше всех реформ царствования, после крестьянской; она не может сравниться ни с одною, с Петровского до нашего времени по своему значению в настоящем и для будущего, ибо она имела счастье быть с самого начала реформою чисто русскою, не смешанной ни с какими западными политическими примесями, а по тому самому сроднившеюся с Россиею во всех её слоях и сферах; крестьянин так же, как и высший по образованию гражданин, одинаково доступны земству, так же как и земство доступно столь же крестьянину, сколько боярину и священнику...» 
Лишь выдвижение на авансцену политической жизни России земских тружеников, выходцев из коренной России, могло, по мнению Мещерского, поколебать всевластие столичной безнациональной бюрократии. «Петербург, когда в нём жизнь человека пустила глубокие корни, — писал князь наследнику, — мешает любить и понимать Россию. Он искусственный, а не природный центр государства; оттого все проявления его так часто ложны и так часто вредны для России. Обольщение Петербурга заключается в той лёгкости, с которою каждый русский жизненный вопрос может, по-видимому, быть разрешён; Качалова многие у нас в министерстве и в мин[истерстве]  фин[ансов] серьёзно считают полусумасшедшим; не удивляйтесь этому: в этом факте выражается всё гибельное различие между Петербургом и Россиею и весь смысл тех затруднений, о которых я говорю. Качалов, один из многих непетербургских русских, его процесс мыслей совершенно иначе образуется, чем логика Шумахера, Рейтерна, Шувал[ова] и т. под. государственных людей. Логика относительно русского какого-либо вопроса у Качалова сложилась в течение 10 и более лет добросовестного труда ознакомления с народными нуждами, логика же Шувалова, Рейтерна, Тимашева и К созидает готовые представления о России не десятки лет, а в 10 минут, в ту минуту, когда им предлагают место и они отвечают: “Да”...»
По мере углублённого изучения положения на местах и накопления информации о земских делах у Мещерского нарастало разочарование в «самоуправлении». Он с огорчением замечает в деятельности земства ненавистные черты той самой бюрократии (волокита, показуха, коррупция и т.п.), могильщиком которой в сфере общественной инициативы они должны были стать. Например, из Курской губернии князь сообщал цесаревичу (20 августа 1868 г.): «Каково здесь земство Вы будете иметь понятие по следующим фактам из жизни земства Обоянского уезда, в коем я нахожусь: земское собрание ассигновало 6 т[ысяч] р[ублей] на народные училища; открыто 7 школ, в них учащихся 9 мальчиков и никого более. Земство ассигновало 10 т[ысяч]  р[ублей] на народное здравие; в уезде один земский врач, ни разу не бывший ни в одной деревне и ни у одного больного и получающий 1000 р. жалованья. Сломался в деревне мост. Член Земства доносит, что нужно на исправление моста 480 рублей; пока о том производится переписка, крестьяне сами починяют мост и ремонт этого моста им стоил 40 рублей. Земская управа, узнав  об этом, приходит в ярость, ибо ей помешали взять себе 440 рубл. в карман, и жалуется на самоволие станового пристава, распорядившегося с крестьянами починить мост. Вот образцы земской жизни в Курской губернии; почти во всех уездах они одинаковы...»
Однако вину за названные и прочие беспорядки князь в то время возлагал не на сами принципы земской реформы, а на дурное исполнения замысла законодателя, и ещё конкретнее — на местную дворянскую элиту, не способную отрешиться от крепостнических привычек и замашек, от барского пренебрежения общественными обязанностями, от косности и инерции. Свою долю ответственности за провалы в попытках наладить общественное самоуправление должны нести, по мнению Мещерского, и представители коронной администрации — «дураки-губернаторы». «За исключением Дена, один за другим перебывали здесь (в Курске. — И.Д.) губернаторы или взяточники, или крайне неспособные», — писал он.
Своими сомнениями по поводу перспектив земских учреждений Мещерский делился с цесаревичем. «Вы однажды требовали от меня сведений о земстве, — писал ему князь, — ныне в Москве собрано губернское земское собрание. Должно быть налицо 90 с чем-то членов; знаете ли, сколько явилось? Два раза явилось столько, что Гагарин (председатель Московского земского собрания. — И.Д.) должен был закрыть собрание, т.е. менее 33-х членов!!! Из остальных 60 более 10 даже не прислали сказать “имей мя отреченна” (как в притче Евангелия о приглашённых на брачный пир), а просто не явились! Вот крупная грустная черта из жизни русского земства: если в столице России два года после дарованных ему прав 2/3 лиц отрекаются добровольно от своих прав, одни под влиянием равнодушия, другие потому, что приехать на земское собрание в Москву из какого-нибудь захолустья в 100 и более вёрст расстояния от Москвы слишком дорого стоит, то по этому можно судить, как прививается эта реформа к жизни, и вовремя ли она применена к России?.. Я готов, после всего, что видел и слышал, или по крайней мере почти готов проникнуться одним убеждением: земство как собрание — учреждение несостоятельное, но как способ, развязывающий руки одному или двум деятелям в разных уездах, — благодетельной учреждение. Пока земство в своих собраниях шумит и целые часы посвящает пустым прениям, в уездных управах, прикрытые уединением и скромною безызвестностью, одно лицо дельное и добросовестное работает практически и в пределах возможного трудится для благосостояния народного...»
Классическое  воплощение такого «дельного и добросовестного» работника Мещерский встретил в лице харьковского губернатора П.П.Дурново. Князь не скрывал, что жёсткие авторитарные методы управления Дурново означали для подчиненных ежовые рукавицы, однако именно такие методы оказывались эффективнее, чем что бы то ни было иное в российских условиях: «Дурново — олицетворение губернатора-деспота, но умного деспота, что всегда и во всякой местности пригодно... Признаюсь, что не желал бы быть в зависимости от такого губернатора; сознавая всё своё значение и всю свою силу, он, чтобы управлять, должен быть пашою, а сидеть под пашою, даже когда этот паша — Бисмарк, не совсем-то уютно и привольно. Но губернаторов таких давай Бог побольше! Пока ещё там, где забирается власть в одни руки, там гарантия благосостояния...»
Нельзя не почувствовать в этом «пока ещё» нотки сожаления и одновременно робкого упования на то, что в будущем с развитием гражданственности в России положение изменится. Ныне же духовное ничтожество и неспособность к самодеятельности общества вынуждают власть, чтобы быть адекватной, обращаться с ним в духе восточных сатрапий. «Если сказать себе, что Петербург — Россия и что Россия в Петербурге, то, пожалуй, с грехом пополам, станешь верить гигантским шагам России на пути прогресса, — размышлял князь. — Если же посмотришь на Россию в Курске, то, увы, придётся во многом разочароваться. Здешний губернатор Ден — что-то вроде паши в своём пашалыке; а между тем не знаешь: одобрять ли такой образ действий как согласный с уровнем здешнего общества, или удивляться ему и приходить в негодование от деспотизма Его Превосходительства как несогласного с потребностями времени; не знаешь же потому, что курское общество нечто вроде населения какого-нибудь пашалыка или какой-нибудь провинции в Китае…»
Таким образом, резюме впечатлений Мещерского от российской действительности было в пользу единоличной власти. При этом князя нельзя обвинить в предвзятости, ведь он, выезжая из Петербурга, напротив, с симпатией и надеждой отзывался о земстве. Однако зрелище доморощенного self government было столь разочаровывающим, а местами и жалким, что «внук Карамзина» воочию убедился в том, что роль авторитарного управления не только в верхах, но и внизу, ещё далеко не исчерпана. «Не знаю, — писал Мещерский, — будет ли то время на Руси, когда общество будет представлять собою действующую единодушно единицу, но пока всякое явление хорошее следует приписывать инициативе и уменью одного лица; везде en petit et en grand всё Пётр 1-ый, созидающий из народной грубой силы что-то стройное, — но увы! — созидающий на время, пока он жив, а за ним, или, вернее, после него — одно лишь воспоминание о былом в связи с тем, что не могло истребить время...»
В этом отзыве Мещерского нет ни злорадства в отношении новых учреждений, ни восхищения бюрократическим администрированием, но лишь констатирование печального факта («увы!»). По его тогдашним убеждениям, которые князь исповедывал публично, «многого правительство не может исполнить без участия общества», ибо «правительство создаёт учреждения, общество наполняет их жизнью». Следовательно, паралич общества опасен для судеб нации, а это не могло не тревожить любого гражданина и патриота.
Совершенно такие же впечатления вынес князь из многолетних исследований крестьянского самоуправления в пореформенной деревне. «Таким образом, — подводил он итог этим исследованиям, — привились к миру государственных крестьян единоличное учреждение волостного головы и волостного писаря. Всё, что этого единоличного характера не имело, всё коллегиальное и затем все благотворительные учреждения, всё то, как несогласное с их уровнем, стояло между ними как бы насильственно». Однако даже эти «единоличные учреждения» в крестьянской среде подверглись быстрой деградации. 
В волостных судах царит «не совесть, а водка». Выборы сельских старост и волостных старшин производят своего рода отрицательный отбор. «Эти должностные лица, — писал Мещерский, — неся ответственность за исправный внос платежей по своему селу, в то же время представляют из себя самый жалкий класс париев, бедных, глупых, безнравственных, словом, никуда не годных, которых по тому самому крестьяне и избирают в эти должности. Почти везде они жалованья не получают, а идут в эту должность или по принуждению, или взамен того, чтобы не идти в Сибирь на поселение по приговору общества за порочное поведение, или потому, что общество, его избирающее, принимает на себя платить за этого старосту все подати. Оттого, когда мировой посредник сменяет старосту в виде наказания, последний бросается ему в ноги и благодарит за такую милость, а когда, напротив, посредник назначает кого-либо в старосты, этот опять же бросается в ноги и умоляет пощадить его и уволить от этой ужасной казни». Причину подобных неурядиц князь усматривал в том, что «крестьяне больно не любят хорошего старшину в этом смысле и как только они видят, что избранный ими старшина начинает деятельно приниматься за взыскание недоимок, они очень скоро спихивают этого старшину под каким-либо законным предлогом и заменяют его слабеньким и безгласным».
Все эти факты позволили Мещерскому иронизировать над «торопливостью и необдуманностью петербургских наших реформаторов и устроителей судеб России»: «Составители крестьянских учреждений, созидая эти живые должности и весь этот мир self government, имели, вероятно, перед глазами не грубые массы народа, требующие над собою и опеки, и строгого присмотра, но каких-то идиллических граждан-пастушков со всеми добродетелями жителей Аркадии и всеми совершенствами цивилизации гражданина Америки или Англии».
Условия России требуют бдительного надзора и контроля над течением общественных дел, в том числе и крестьянских, со стороны власти. В письме к наследнику из Сумского уезда Харьковской губернии (19 сентября 1868 г.), где Мещерский присутствовал на вечере у предводителя дворянства «с чинами земства, мировыми посредниками и некоторыми господами из дворян», князь суммировал свои наблюдения: «Вообще, приходишь к грустному, но тем не менее правдивому убеждению, что опека над крестьянами безусловно необходима. Я убеждение это усвоил себе ещё после первой моей поездки, ибо положение госуд[арственных] крестьян, благодаря этой опеке, слишком красноречиво повсеместно указывало на благодетельные её результаты. В Петербурге моё убеждение встретило почти единодушное негодование и противоречие; такая мысль, дескать, не сообразна с условиями времени, свободы, крестьянину нужна самостоятельность для развития, и т. под. В теории всё это верно, но каково моё удивление, когда третьего дня на этом вечере в один голос даже люди более передовые признали это моё убеждение единственно верным; они пошли даже далее: не только нужна опека для блага крестьян, но, по их мнению, необходимо безусловно всех крестьян поставить в такие отношения к мировым посредникам, в каких были государственные крестьяне к своим окружным начальникам, а мировых посредников следует обратить в окружных начальников со всеми атрибутами их полновластия… В Изюмском уезде я это же мнение слушал от весьма умного, но передового товарища прокурора… Этот отчасти красный товарищ прокурора говорил, что по его добросовестному, хотя и грустному убеждению, мировой посредник должен быть преобразован в чиновника от правительства с прямым подчинением губернатору; странно, что почти то же говорил Дурново в нашей беседе о крестьянах!..» 
В этих рассуждениях Мещерского чётко вырисовывается прообраз должности земского участкового начальника, агитации за введение которой князь отдал немало сил в царствование Александра III. Правда, в конце 1880-х гг. земский начальник представлялся князю не только агентом коронной администрации, но преимущественно уполномоченным по крестьянскому управлению от уездного дворянства. 
Дворянству в письмах и публицистике Мещерского 1860-х гг. также уделяется довольно много внимания. Князь в то время отнюдь не был безусловным апологетом дворянства. Взгляды его на «благородное сословие» весьма критичны. Прежде всего, по мнению князя, дворянство, увлекшись политическими поползновениями, оставило в пренебрежении свою главную задачу — руководство крестьянской реформой. Наиболее вопиющий характер это приобрело в Тверской губернии: «Здесь мировые учреждения с их представителями резко разделяются на два лагеря: лагерь консерваторов и лагерь либералов. Целые уезды составляют отдельные лагери: Новоторжский, например, есть главное поприще либеральных деятелей-посредников! Это родина Бакуниных. Зато ни один уезд в России так плохо не вёл дело составления уставных грамот: более половины не окончено, так что приходится отправлять туда мировых посредников из других уездов. Само собою разумеется также, что нигде так скверно не взыскиваются подати, повинности и оброки, как в Новоторжск[ом] уезде; словом, нигде дешевый либерализм не заявил себя столь торжественно несостоятельным, как в Тверской губернии…»
Во Владимире губернский предводитель граф Апраксин, по словам Мещерского, «из лагеря ультраконсерваторов и мечтателей о великом значении Дворянства как исторического сословия». А между тем, «из помещиков Владимирской губернии, которых чрезвычайно много, 9/10 не заглядывала в свои имения ни прежде, ни после мансипации; это всё князья и графы, живущие в Питере, ораторы по делу земства и конституции, но никогда не видевшие, как живёт у них крестьянин во Владимирской губ[ернии], отчего во многих местностях здесь крестьянский вопрос ещё далеко не разрешён, тогда как в других губерниях он уже окончен».
Не без гневных нот в голосе Мещерский клеймил крепостнические замашки некоторых бывших душевладельцев. Так, например, 10 июля 1869 г. в письме из Екатеринослава князь писал цесаревичу: «Губ[ернский]  Предвод[итель] Струков… всегда пьян, пьян даже во время Губ[ернских] земских собраний, когда он председательствует. Это тип самодура-помещика, коего жизнь немыслима без Васек, Гришек и Мишек, крепостных людей, над которыми во дни оны упражнялась помещичья блажь, помещичьи кулаки, помещичья милость руколобызания и т. под. Ни земство, ни прогресс — ничего не переделало этого самодура… Таким уродам пора сходить со сцены долой, а не стоять во главе дворянства или земства губерний, для одного — они комическая ветошь прошедшего, для другого, то есть для земства, — тормоз и преграда всему дельному, новому и свободному…»
Однако недворянские элементы производят на князя ещё более разочаровывающее впечатление. Даже наиболее продвинутые слои (купечество, предприниматели) являли крайне скудную среду общественных и культурных деятелей: «Увы! Вглядываясь в наши центры промышленности и торговли, каковы Иваново, Рыбинск и другие, выносишь грустное впечатление: нет в них могучей общественной жизненной силы, способной создавать и хотеть самостоятельно; всё разрозненно, всё пропитано узкими заботами как бы нажить рубль на рубль, но в то же время к всему другому всё безжизненно и с какою-то болезненною апатиею ищет над собою опеки и под её игом произносит, как бы сквозь полусон вечную фразу: “виновато правительство”!..» «Какое правительство в состоянии и управлять, и с тем вместе думать и действовать за каждого из 60 миллионов в государстве!» — раздражённо восклицал Мещерский.
Поэтому дворянство при всех своих недостатках оставалось в глазах Мещерского единственной достаточно подготовленной и способной к общественной инициативе силой: «Дворянство всё-таки и доселе, несмотря на все его слабости и уродливые иногда проявления, осталось тою средою, единственною доселе, откуда являются наши дельные люди в сфере общественной; оно — масса образованных людей, и людей, которых жизнь так слагалась, что позволяла держаться разумной середины в увлечениях и крайностях нынешнего времени».
В целом весьма богатые и разнообразные наблюдения Мещерского над развитием пореформенных процессов в России сложились в определённую систему взглядов. В основание этой системы легло постепенно выработавшееся у князя убеждение в том, что «общество» в России недееспособно. Внешнее раскрепощение в ходе реформ 1860-х гг. обнажило его внутреннюю несостоятельность. Поэтому администрация, как и встарь, оставалась единственным организатором и вдохновителем любого общественного движения, вне неё — застой и упадок. Но и администрация оказывается бессильною и впадает в бюрократический маразм, если её не подпитывает энергия, исходящая от «сильной личности» наподобие М.Н.Муравьёва. Ибо, как удостоверился Мещерский, в России по-прежнему всё зависит от лиц, а не от учреждений. При этом вялость и бесплодие бюрократии есть следствие её космополитизма, отчуждённости от коренной России. Оживляющая любое дело личная энергия рождается патриотизмом, бескорыстной преданностью «русскому началу». Следовательно, ротация элит, вытеснение с ключевых ролей в управлении представителей космополитической клики ревнителями «русского начала» — условие успеха реформ и дальнейшего поступательного развития страны.

3. «Русская партия»
Главным препятствием на пути этого развития и олицетворением «петербургского космополитизма» Мещерский считал придворную камарилью во главе с П.А.Шуваловым, забравшим в руки все нити управления государством. «Один из самых антирусских интриганов», — рекомендовал Шувалова Победоносцев в письме Каткову. Именно благодаря проискам и козням этой камарильи, как полагали в окружении Мещерского, попирались «русские интересы» на окраинах, а внутри России реформы всячески искажались и вместо усиления национально-русского начала приводили к распространению чуждого, западнического духа. «Люди эти, — писал Мещерский наследнику о «партии Шувалова», — наполняют все этажи дворцов и немало кабинетов администраторских. Они враги реформы по принципу, ибо видят в ней какое-то дело русское, слышат о ней суждения свободные и самостоятельные, наталкиваются вследствие её на людей, признающих за правило избегать Двора и, напротив, искать общественного поприща, словом, видят, реформу в её результатах, в картине постепенного освобождения общества из-под гнёта старых предрассудков и в постепенном расширении умственного кругозора в массе мыслящих людей…»
В «шуваловскую партию» сгруппировались царедворцы и бюрократы на почве, во-первых, аристократической ненависти к выходящему на политическую арену среднему классу и, во-вторых, космополитического презрения к поднимающемуся русскому национальному самосознанию. «Крестьянская реформа, — утверждал Мещерский, —  поставила на ноги 50 миллионов людей, свободных, мыслящих, которые со дня на день явились с правами. Земская реформа ввела эти 50 миллионов в государственную сферу, то есть открыла им целый мир, в котором они научаются тому, чего они вправе требовать от Власти для своего благосостояния, и ежедневно слышат то здесь, то там критику Правительства. Судебная реформа связала Самодержавную власть сущностью реформы и теми новыми понятиями о суде и праве на суд, которые теперь присущи каждому бобылю, каждому извозчику. Таков был процесс законный, спокойный, посредством которого Государственная Власть не могла не утратить часть своего неограниченного, единоличного и всегда тяжёлого произвола. Это была величайшая революция общественная, которая себе подобной в истории мира не имеет…»
Между тем аристократическая партия стремится сохранить свою монополию на власть и объективно становится в оппозицию «великим реформам», а значит — и их инициатору, Царю-Освободителю, и русской политической нации, получившей права бытия благодаря реформам. В этом сопротивлении оздоровляющим и упрочивающим государство переменам камарилья находит себе союзника в лице подпольного нигилизма. «Кто является врагом наших так называемых национальных тенденций?» — спрашивал Мещерский и отвечал: «Бакунин и К-ия в Женеве» и «так называемые лично преданные Государю люди». Революционеры, по мнению князя, суть такое же порождение западнического духа, предназначенное для «борьбы на жизнь и на смерть со всеми проявлениями национального стремления к объединению, самодеятельности и порядку».
Единственной надёжной опорой для государства и противовесом губительных увлечений крайне левой и крайне правой могла быть, по убеждению Мещерского, только «национальная», или «русская», партия. Символами этой партии являлись для Мещерского М.Н.Муравьёв и М.Н.Катков, поднявшие знамя русского великодержавия в 1863 г. во время польской смуты. Сторонников компромиссов и уступок полякам князь, напротив, зачислял в «антирусскую» партию (Валуев, Шувалов и т.д.). При этом в борьбе с аристократической кликой «Шувалова и К-ии» Мещерский возлагал большие надежды на рождённую реформами земскую разночинную «демократию». Ведь к «русской партии» принадлежали, по его мнению, люди, вышедшие из недр России, которым великие реформы дали свободу и простор для деятельности. Себя князь ощущал принадлежащим этой поднимающейся силе.
После покушения Каракозова 4 апреля 1866 г., Шувалову, как полагал Мещерский, удалось убедить императора, «что в него стрелял не сумасшедший, а стреляла будто бы Россия и национальная её партия». Именно вследствие этого, по словам князя, «многие из приверженцев порядка и Власти, принужденные выбрать между Отечеством и Властью, идущею с ним вразрез, без колебаний выбирают Отечество и со дня на день становятся — врагами Правительства». Таким образом, свои расхождения с властью Мещерский расценивал как весьма серьёзные. Он даже сравнивал эти расхождения с «печальной историей 14-го декабря, скосившей весь цвет русской умственной силы».
Стремясь собрать воедино этот «цвет русской умственной силы», то есть наиболее видных представителей культурной и административной элиты, настроенных оппозиционно шуваловскому курсу, чтобы с их помощью создать духовно и интеллектуально насыщенную атмосферу вокруг будущего самодержца и, возможно, набросать некий эскиз, прообраз чаемого «национального правительства», предприимчивый князь, как пишет он в своих воспоминаниях, «предложил цесаревичу устраивать в его честь маленькие беседы за чашкою чая с такими людьми, которые были ему симпатичны и между которыми живая беседа о вопросах русской жизни могла быть для него занимательна. Цесаревич с удовольствием принял это предложение и аккуратно удостаивал эти скромные собрания своим присутствием… Собеседниками бывали: К.П.Победоносцев, князь С.Н.Урусов, князь Дм.А.Оболенский, князь В.А.Черкасский, граф А.К.Толстой, Н.А.Качалов, [Г.П.]Галаган; [М.Н.]Катков и [И.С.]Аксаков, когда они бывали в Петербурге…»
К этому перечню посетителей салона Мещерского следует добавить ещё С.М.Соловьёва, П.Н.Батюшкова, С.Д.Шереметева, Б.А.Перовского, писателя Б.М.Маркевича, профессора Московского университета И.К.Бабста и др. Продолжаясь в течение нескольких сезонов, эти собрания особенно часты, многолюдны и оживлённы были в зиму 1869-1870 годов. Тематика бесед была самая разнообразная: тут обсуждались и наиболее общие идеологические и политические вопросы, и положение в тех или иных регионах страны, и тенденции мировой политики, и литературные новинки, обратившие на себя внимание общества… Собираясь на квартире у князя, гости пили чай, дымили папиросами, засиживаясь в разговорах и спорах далеко заполночь. Наиболее яростные столкновения возникали по вопросам инородческой политики, где раздражителем для националистически настроенного большинства завсегдатаев салона Мещерского выступал А.К.Толстой, резко критиковавший «обрусение» окраин.
Д.А.Оболенский в своём дневнике дал весьма интересную характеристику княжеского салона: «У Владимира Мещерского… по понедельникам бывает Наследник Цесаревич, и для него приглашаются разные собеседники. Я уже несколько раз был на подобных беседах. Для юного цесаревича это может быть не без пользы, когда разговоры бывают очень оживлены и откровенны. Наследник принимает в них живое участие. Общее впечатление, произведённое им на меня, следующее: очень ещё юн и незрел, о вещах имеет поверхностное понятие, но не лишён здравого смысла, способен принять впечатление и упорно сохранить его. К умственному труду непривычен, одарён памятью и, кажется, с характером, даже, быть может, упрям. Что из него выйдет никак сказать нельзя. Дальнейшее его развитие будет совершенно зависеть от обстоятельств и от людей, его окружающих. Симпатии весьма национальные, даже до исключительности, много в этом отношении хороших задатков, дай Бог, чтобы они разумно и правильно развились...»
Расхождения «русской партии» с партией Шувалова касались нескольких проблем. Помимо внешнеполитической ориентации и инородческой политики, существенные разногласия возникали по поводу судьбы крестьянской общины. Шувалов и его единомышленники были настроены категорически против сохранения этого института. «Второе рабство, худшее, чем крепостное», «социальная и социалистическая язва» — такие оценки звучали из уст шефа жандармов в адрес общинного землепользования. В «русской партии» не было единого взгляда на общину. Среди «патриотов» имелись и безусловные апологеты общины (И.С.Аксаков), и её противники (Катков). Что касается Мещерского, то его отношение к общине было осторожным и взвешенным. Так, в разговоре с Шуваловым в 1871 г., на замечание последнего о том, что с «мужицкою коммуною» (т.е. с общиной) «никакой экономический прогресс немыслим», Мещерский основательно заметил, что «вся крестьянская реформа основана на общинном начале, все платежи основаны на круговой поруке». Следовательно, легкомысленное покушение на сельскую общину, являвшуюся одним из краеугольных камней в политической и социально-экономической системе пореформенной России, могло привести к непредсказуемым последствиям. 
Князь прекрасно видел разнообразные пороки общины, — в его письмах к цесаревичу 1860-х годов крестьянское самоуправление подвергалось беспощадной критике, в позднейшей публицистике Мещерский посвятил немало страниц обличению хозяйственных и административных изъянов в общинных порядках. Однако не менее отчётливо осознавал князь и теснейшую связь традиционного крестьянского уклада, патриархальных устоев деревенской жизни с основами самодержавно-монархического строя в России. «Как семья есть единственная правильная форма сожития в частном быту, — писал он в 1893 г., — так для России сельская община, при неприкосновенности её государственного строя, есть единственная нормальная и лучшая форма сожития для крестьянского общественного быта… Её прочность, её близость к народу и её государственные качества не подлежат ни спору, ни сомнению, тогда как всякая другая форма сельского сожития и владения землёю является никакими данными не подкреплённой загадкой и во всяком случае ничем иным, как сомнительным опытом». 
Общине князь отводил «предназначение оплота в борьбе русского государственного строя с влиянием западного либерализма». «Во всё время этой борьбы — как главная причина торжества государственного самодержавия — сельская община призвана жить, и все усилия правительства должны быть направляемы к тому, чтобы общину упорядочивать и укреплять именно для её охранительного призвания» — утверждал Мещерский. Экономической эффективностью, с точки зрения Мещерского, можно было и пожертвовать ради сохранения того «единого на потребу», каковым он считал самодержавие. Поэтому к столыпинской аграрной реформе, имевшей целью покончить с общиной, князь отнёсся неодобрительно. По его мнению, указ 9 ноября 1906 г. не укрепит, а ослабит позиции самодержавия: «Или этот указ долго останется мёртвою буквою, по причине бесконечных затруднений к его осуществлению на практике, или он создаст такой циклон в деревне, от которого всё перевернётся вверх дном». Он резко возражал против провозглашённой Столыпиным ставки на «сильных», справедливо полагая, что в разряд экономически «слабых» в условиях капиталистического рынка вместе с общинным крестьянством неизбежно попадёт и поместное дворянство. Задача сохранения последнего в качестве первенствующего сословия обуславливала бережное отношение Мещерского к общине.
Другим пунктом разногласий «русской партии» с шуваловской группировкой был вопрос о представительстве. В 1860-е гг. конституционные настроения охватили значительную часть образованного русского общества. Либеральная интеллигенция видела в конституции закономерный шаг к «увенчанию здания» нового порядка, созданного реформами; дворянская верхушка расценивала представительство как инструмент обеспечения своего политического преобладания после отмены крепостного права, как своего рода компенсацию за утрату дореформенных привилегий. По мнению Шувалова, всероссийская «палата лордов» поможет обеспечить прочность имперского единства путём консолидации на основе общих сословных интересов разноплеменных дворянских корпораций (польской шляхты, остзейских баронов и т.д.). В 1860-х и начале 1870-х гг. Шуваловым и Валуевым неоднократно предлагались различные варианты организации представительства, воплощавшего идею «аристократической конституции». Однако ни один из них не возымел последствий, всякий раз наталкиваясь на глухое неприятие венценосца. У членов «русской партии» не было согласия по этому вопросу. Непостоянством отличалось отношение к конституционализму у Каткова: в 1863 г. он поддержал проект Валуева (именно в качестве способа умиротворения польского сепаратизма), но впоследствии заметно охладел к идее представительства, ставя приверженцев этой идеи в один ряд с «Желябовыми и Нечаевыми». Среди славянофилов имелись как противники конституционализма, видевшие в нём попытку дворянского сословного реванша и дополнительный барьер между народом и царской властью (Ю.Ф.Самарин), так и горячие поборники совещательного Земского собора (И.С.Аксаков). 
В окружении цесаревича Александра и князя Мещерского в середине 1860-х гг. конституционное будущее России воспринималось как неизбежное и даже желательное. Н.М.Лейхтенбергский писал 1 сентября 1863 г. Мещерскому под впечатлением открытия финляндского сейма: «Это первый шаг в империи Русской к правлению представительному, совещательному. Я крепко убеждён, что скоро, очень скоро и Россия в своём сердце, т.е. Великая, Малая и Белая Россия получит нечто подобное. Народ русский показал свою преданность престолу. Теперь престолу следует отплатить народу. И это будет, я в этом уверен. О Боже, как быстро пойдёт тогда наша матушка Россия по пути нормального развития, как окрепнет она внутри, как будет страшна извне!..» 
Принимая в принципе подобную перспективу, Мещерский, однако, специально оговаривал, что для него речь могла идти лишь о «такой конституции, где представителями народных чувств и потребностей будут не господа Крузе, Орловы-Давыдовы или Андреи Шуваловы, не умеющие плуга отличить от сохи, а люди выработавшие в жизни, на русской почве, в одно время с Свободою, твёрдое уважение к Закону, к Порядку и Верховной Власти!..» Князь опасался, что в центральном выборном органе получат преобладание как раз люди, «не умеющие плуга отличить от сохи», т.е. представители европеизированной интеллигенции, и этот орган превратится в нечто подобное французскому Законодательному корпусу, где, по мнению князя, «кроме болтовни, ничего не было». «Грустное и жалкое впечатление вынес я из этого трёхчасового спектакля, — писал Мещерский цесаревичу из Парижа 13/25 февраля 1868 г., побывав на заседании палаты, —  и, невольно возвращаясь от него домой, размышлял много о представительном образе правления. Легко выговорить это слово, но Боже! как трудно из него сделать дело, прочное, живое, разумное и полезное. Отчего так трудно? Очевидно потому, что представительное учреждение есть арена, где с одинаковою силою сходятся и сталкиваются все страсти людей и все их нужды! Какую высоконравственную школу должен пройти депутат своей нации, чтобы вступая на трибуну, отрешиться от своей личности вполне и помнить, что он на ней представитель народа!..»
В начале 1870-х гг. конституционные принципы казались приверженцам «русской партии» всё менее привлекательными. Кровавая судорога Парижской Коммуны, военная угроза со стороны кайзеровской империи, польский и остзейский сепаратизм, — все эти факторы, в глазах Мещерского, постепенно отодвигали на задний план конституционную реформу. «Помните ли то время, — писал Мещерский цесаревичу Александру в октябре 1872 г., — когда беседуя о России, мы мечтали о том, что Вам предстоит ознаменовать своё царствование чем-то вроде конституции! С тех пор прошло много лет... Теперь, говоря как бы перед Богом одним, скажу вот что: Боже Вас сохрани начинать царствование Ваше каким-нибудь капитальным актом вроде конституции. Тогда Вы и всё пропадёт!.. Начало Вашего царствования, дай Бог, чтоб оно было только приготовлением к реформе конституционной, то есть водворением внутреннего порядка и твёрдости во всех реформах предыдущих. Вам предстоит, — убеждал Мещерский, — все споры русского с нерусским решить навеки в окраинах нашего несчастного отечества! Это более всякой конституции привлечёт вам любовь и помощь России, и Россию укрепит и разовьёт вместе с вашим престолом. Дело это нетрудное, стоит только ввести единообразие законов повсеместно, а на это люди найдутся; и только тогда, когда все славные реформы прежнего времени утвердятся, когда восстановятся земство и суды, когда земство получит действительную хозяйственную силу, когда все национальные вопросы решатся твёрдо и неуклонно в пользу России, только тогда вам будет возможно приступить к созыву представителей всего государства для обсуждения вопроса о государственной реформе. Без неё вы можете начать и долго царствовать, но с нею начать, значит погубить царствование!..» 
Участие наследника в собраниях лиц, многие из которых имели репутацию оппозиционеров, вызвало раздражение в верхах. «Русская партия» в конце 1860-х гг. имела несколько болезненных столкновений с «шуваловской партией». Так, 17 марта 1867 г. наследник Александр Александрович, под впечатлением прочитанных им статей Ю.Ф.Самарина об остзейских делах, отправил письмо А.Ф.Аксаковой, где выразил своё крайнее возмущение беспомощной политикой правительства в прибалтийских губерниях: «Я прочёл в газете “Москва”, которую издаёт ваш муж, — писал цесаревич, — эти 2 письма из Москвы, в которых говорится о милых событиях в Прибалтийском крае. Вы не можете себе представить, какое ужасное впечатление сделали на меня эти 2 письма, так сильно и справедливо обвиняющие Правительство в том, что оно допускает такие мерзости с православием в Прибалтийск[их] Губерниях… Вообще в последнее время не легко жить для истинного русского, — сетовал цесаревич. — Все последние дела в продолжение этой зимы — грустные факты владычества Шувалова, но будем надеяться, что этот нахал долго не устоит». Это письмо цесаревича, которое тот неосторожно послал по обыкновенной почте, было перлюстрировано, а копия его представлена шефу жандармов Шувалову. Последний смог, таким образом, непосредственно познакомиться с тем, что думают про него наследник престола и его окружение. Шувалов немедля донёс императору. Разразился скандал. Следствием этой истории стало заметное охлаждение между Александром II и его старшим сыном, который впервые пошёл наперекор политическому курсу его правительства и обозначил себя как центр притяжения «патриотической» оппозиции. 
Друзья цесаревича вскоре начали испытывать давление сверху. Победоносцев, например, горько жаловался А.Ф.Аксаковой в письме от 20 октября 1868 г. (отправленном, разумеется, не по почте, а с верной оказией): «Не знаю, с какого времени, но чуть ли не с той поры, как Алекс. Алекс. написал Вам известное письмо, прочитанное на дороге, надо мною тяготеет неопределённое, но незаслуженное подозрение. Не имею сомнения в том, что Государь смотрит на меня подозрительно, с заднею мыслию, и знаю верно, что Граф Шувалов очень меня не жалует …»
Тогда же император сделал несколько отеческих внушений наследнику. В частности, летом 1871 г., напутствуя отправлявшегося на отдых в Гапсаль (Эстляндская губ.) сына, Александр II писал: «Помни, что с тою репутациею, которую тебе сделали, тебе вдвойне должно быть осторожным и при случае высказываться в моём смысле, а не в противном… зная, как я смотрю на тамошнее дворянство, всегда верно служившее России, что наши ультра-патриоты забывают, упрекая им их немецкое происхождение, которым они вправе гордиться, как мы нашим....» В другой раз Александр II предостерегал наследника от общения с «ультра-патриотами» Ю.Ф.Самариным и В.А.Черкасским, отзываясь о них как о «личностях, известных всей Москве и всей России своим противоправительственным направлением». «Всегда были и найдутся люди, которые стараются сделать из наследника главу враждебной партии царствующему императору», — писал сыну Александр II и настоятельно советовал держаться от таких людей подальше.
Князь Мещерский был вызван к Шувалову в III Отделение. Во время беседы шеф жандармов высказал недвусмысленную угрозу по адресу «людей, которые хотят во что бы то ни стало делать из цесаревича начальника политической русской партии…»
По агентурным сведениям III Отделения Мещерский действительно рекламировал свою общественно-политическую деятельность как оппозицию правительству Александра II, а наследнику приписывал роль её вождя. «Редактор-издатель журнала “Гражданин” князь Мещерский, — говорилось в донесении одного из полицейских информаторов (10 апреля 1876 г.), — распространяет слух, что журнал его подвергся запрещению не за какую-либо статью, а собственно ввиду опасения той поддержки, какую мог оказать этот журнал политике наследника цесаревича, идущей, по уверению кн. Мещерского вразрез с политикой государя императора. Князь Мещерский, как известно, уверяет, что “Гражданин” есть личный орган наследника цесаревича…»
Давление сверху вынудило наследника отказаться от посещения собраний у Мещерского (февраль 1871 г.), а вскоре и вовсе прервать всякие отношения с князем (1873 г.). Этот разрыв объяснялся также неприязнью к Мещерскому родственников Александра Александровича. 

4. «Гражданин»
Закрытие салона Мещерского не пресекло влияние князя на наследника престола. Переписка между ними не прекращалась, и князь продолжал регулярно снабжать цесаревича Александра готовыми воззрениями на различные животрепещущие темы. Кроме того, отлучённый от непосредственного общения с будущим государем, Мещерский нашёл ещё один способ сохранить весомую долю участия в подготовке его к царствованию. «Уже два года назад, — писал князь наследнику в 1871 г., — в голове моей сложилась мысль о журнале, с Вашею помощью, с целью созвать под честное русское знамя всех разъединённых мыслящих одинаково людей, — и создать орган, достойный великих задач нынешнего времени... Этим журналом, ручаюсь, если Бог дозволит, достигнуты будут две цели: 1) объединение русского лагеря, и 2) Вы сами во всякое время будете иметь перед глазами верные и интересные толкования русских нужд и потребностей и будете в состоянии учиться познавать Россию...»
«Тенденции в журнале не будет, — обещал Мещерский. — Космополитизм один будет изгнан, то есть направление “Вести” и “Нового Времени”… Уважение к России, к общественному мнению, а с друг[ой] стороны, строгое уважение к Правительству и Закону не допустят на страницах журнала ничего двусмысленного, ничего фальшивого. Брани и полемики с газетами не будет… Цель журнала: распространять верное понимание времени в России и основать орган, заслуживающий уважения, где бы уважение к России было основным началом… Другая цель журнала: быть постоянно органом Земства, то есть помещать обзоры краткие, но полные всего, что по каждому вопросу выработано Земством, отдельно по губерниям...»
Наследник, хотя и сочувствовал идее Мещерского, однако, не взял на себя смелость дать просимые князем 80 тысяч рублей на организацию издания вследствие категорического запрета Александра II вмешиваться в подобные предприятия. Тогда Мещерский решился обратиться в Москву к богатым купцам, финансировавшим ранее издание газет И.С.Аксакова, обещая основать в северной столице «твёрдый и прочный уголок Москвы». «Цель, или главная мысль газеты, — писал князь В.Ф.Чижову 16 февраля 1871 г., — твёрдая, ловкая и осторожная (безусловно) борьба с космополитизмом Петербурга во всех его проявлениях и по всем жизненным вопросам России. Доказывать и постоянно доказывать, что Россия и русские способны к самодеятельности, что жизнь внутри России есть и что она плодотворна, давать место всякому честному голосу в защиту той или другой местной потребности, исследовать все общественные вопросы точно и добросовестно, поощрять всякое хорошее русское дело, — вот то, чего мы хотим, приступая к основанию газеты...»
Пришедший из Москвы ответ обнаружил, однако, существенные различия во взглядах с московскими славянофилами, единомышленником которых Мещерский искренне считал себя. «Мы мало верим литературной деятельности Петербурга, — отвечал ему Чижов, — и потому здесь трудно найти к ней столько сочувствия, чтоб кто-нибудь решился даже помогать ей материально…» О программе «Гражданина» Чижов заявил, что москвичи «не допустили бы её». «Вы, — объяснял Чижов, — всё выгораживаете газету от правительственных преследований, — нам это как-то странно. Газета у нас была бы нашим органом, честным, искренним, — какое нам дело искажать её заботами о том, что нравится правительству, а что не вполне сходится с его желаниями и мечтами… Как русские душою и телом, мы не могли бы идти вразрез с русским правительством, но очень может быть, что в подробностях и оттенках мы разошлись бы довольно далеко. Если редакция смотрит на правительство, как на маяк и “ставит себе задачею избегать предостережений и других взысканий и всяких столкновений с правительством”, — тогда прощай его свобода даже и там, где она по своим собственным убеждениям совершенно сходится с правительственными взглядами…» «Свобода совести, мнения, слова, — считал Аксаков, — есть консерватизм; стеснение этой свободы — путь революционный…»
Таким образом, размежевание произошло по принципиальному вопросу об отношении к либерально-буржуазным свободам, в данном случае — по вопросу о свободе совести, слова, печати. Естественно, что субъектом этих свобод мог быть только буржуазный индивид, вырвавшийся из жёстких феодально-сословных структур. Логическим последствием «свободы мнений» являлось требование институциональных гарантий для выражения и отстаивания этих мнений. Пример Западной Европы доказал, что таковые гарантии могли осуществиться только в виде парламентских учреждений. Эта железная логика обусловила приверженность Аксакова идее Земского собора как выборного законосовещательного органа.
Для Мещерского же на первом месте стояла не та или другая «свобода», а незыблемость самодержавия. Что касается свободы печати, то князь считал её одной из вредных химер и иллюзий, не существующих в действительности и на самом буржуазном Западе. «Никакого расширения “права слова” не нужно, — писал он. — Добросовестному писателю всегда хватит достаточно свободы, чтобы высказать свои мысли вполне. Недобросовестному слишком много простору, чтобы проявлять злую силу печати. Быть для России Пушкиным, Карамзиным, Гоголем, Достоевским, Тургеневым, Толстым — не могло мешать ограниченное “право слова” ни при Николае I, ни после…» Вопреки убеждению либералов, Запад никак не может служить примером успешного воплощения идеала свободы слова, поскольку если в России печать «управляется и парализуется в своей вредной и злой силе елико возможно цензурными законами и учреждениями», то «в либеральной Европе и в ещё более либеральной Америке она подкупается, то есть управляется деньгами». И, по мнению Мещерского, «из двух ограничений для “права слова” всякий порядочный человек предпочтёт, очевидно, ограничение путём правительственной цензуры, чем путём взяток, подкупов и шантажей, главных спутников свободного слова».
Полемика Мещерского с «московскими славянофилами» о «свободе мнений» в 1871 г. показала, что платформа «патриотизма», долженствующая объединить «русскую партию», оказалось зыбкой и шаткой, когда этот принципиальный вопрос был поставлен ребром. В конечном счете, речь шла о перспективах капиталистической модернизации страны, и позиционирование по отношению к ней членов «русской партии» означало неизбежный раскол последней. Устами Аксакова и Чижова представители национальной буржуазии не признали в Мещерском деятеля, достаточно им близкого и способного стать рупором их интересов. 
Несмотря на эти неудачи, Мещерский с января 1872 г. начинает издание «Гражданина» на занятые под вексель деньги. Князю удалось привлечь к сотрудничеству в «Гражданине» литературные звёзды первой величины. В 1870-х гг. здесь помещали свои произведения признанные классики русской литературы: Ф.М.Достоевский, Н.С.Лесков, А.Ф.Писемский, Ф.И.Тютчев, А.Н.Апухтин, А.К.Толстой, А.Н.Майков, М.П.Погодин и др. Н.Н.Страхов неподдельно удивлялся в своих письмах к Н.Я.Данилевскому (1874 г.): «Кн. Мещерский пожинает лавры. Везёт ему удивительно. Мало того, что Майков в него влюбился, и Достоевский пошёл к нему в работники... Понять невозможно, чем он мог заслужить такое большое усердие». Однако и сам Страхов, по собственному позднейшему его признанию, «считал долгом усердно писать тогда в “Гражданине”». А после возобновления издания «Гражданина» в 1882 г. Страхов буквально обивал пороги княжеской приёмной с предложением сотрудничества. 
Успехи Мещерского на издательском поприще можно объяснить несколькими причинами. Во-первых, на родине Обломова деятельный и напористый князь не мог не выдвинуться в первые ряды. Близко знавший Мещерского Тертий Филиппов писал о нём: «Ведь очень на вид странный человек и, кажется, мало кому приятный, а делает-таки дело, пока мы газеты читаем…» Похожим был отзыв и Л.А.Тихомирова, по мнению которого, «князь Мещерский сразу виден как человек с темпераментом и практической жилкой (что бы ни говорили о нём с прочих сторон)».
Помимо этого, на притягательность «Гражданина» для литераторов консервативного образа мыслей существенно повлияло и то, что в пореформенную эпоху органы соответствующего направления были наперечёт. «Человек хорошего направления нынче нелегко находит себе место в печати, — жаловался К.Н.Леонтьев Н.П.Игнатьеву в 1874 г. — Это не ко мне одному относится. Погодин говорил мне, что негде печатать… “Русский вестник” загромождён просто материалом, ибо он единственный в России журнал, в котором может печатать человек не демократического, не революционного, не буржуазно-либерального духа. “Гражданин” мал и, кажется, небогат… Остальные почти все зараза…» Спустя два десятка лет Л.А.Тихомиров буквально в тех же самых словах поверял дневнику своё отчаяние (26 сентября 1892 г.): «Нам, журналистам монархического и церковного направления, просто хоть пропадай — негде писать… Теперь «Московские ведомости» получили второе предостережение… А, — храни Бог, — третье предостережение, да приостановка! Ну, что я буду делать? Чем жить? Ведь податься некуда. Вся пресса — более или менее нигилистична. А затем остаётся “Гражданин” и “Русский вестник”!..»
В 1880-е гг. «Гражданин» стал надёжным пристанищем для такого «литературного изгнанника» (по характеристике В.В.Розанова), как К.Н.Леонтьев. На страницах журнала публиковались лучшие произведения Леонтьева, сделавшие его имя широко известным в России. Мещерский весьма гордился сотрудничеством Леонтьева. В 1887 г. он писал Александру III, что «около “Гражданина” успел устроиться кружок таких сильных дарованиями и прекрасного направления сил, что это одно уже есть глубоко отрадное явление», и среди них — «Леонтьев, который из Оптиной пустыни пишет замечательные статьи и проснулся во всей силе своего оригинального и громадного таланта». На страницах «Гражданина» творчеству Леонтьева была дана высочайшая оценка задолго до того, как общественное мнение признало в нём выдающегося мыслителя. «Леонтьев, если не по количеству, так по качеству своих произведений не только ни в чём не уступает самому Тургеневу, но и во многом превосходит его», — говорилось, например, в статье «К.Н.Леонтьев как беллетрист». Однако, по мнению Мещерского, «как публицист Леонтьев имеет ещё больше значение. Сборник его рассуждений, изданных под заглавием “Восток, Россия и Славянство”, а также “Византизм и Славянство”, должны быть настольною книгою всякого русского человека». 
Сам Леонтьев рассматривал «Гражданин» как наиболее подходящий к его воззрениям орган печати и «считал писать удовольствием» для него. «Во всём я с “Гражданином” согласен, — признавался он в 1887 г., — в одном только не совсем: во взгляде на внешнюю политику нашу за предыдущие 30 лет…» В остальном же: «мы были всегда единомысленны с редактором “Гражданина”».
К.П.Победоносцев печатал в «Гражданине» свои статьи, составившие впоследствии его знаменитый «Московский Сборник» (1896). Победоносцев, безусловно, оказал на Мещерского чрезвычайно глубокое влияние, особенно в период становления мировоззрения последнего в 1860-1870-х гг. Князь никогда и не скрывал этого. Так, например, в 1866 г. он писал И.К.Бабсту: «Конст[антин] Петр[ович] перебрался вчера на новую квартиру в страну далёкую, на Кирочную; и я плачу над сим событием, ибо когда знаешь, что близко, то тогда как-то спокойно, а когда далеко, то нужно сбираться, чтобы видеться: а видеть его часто — здорово для души!..»
Важную эпоху в издании «Гражданина» составило недолгое редакторство Ф.М.Достоевского. Вопрос о степени близости Достоевского направлению «Гражданина» остаётся дискуссионным. Ещё в 1934 г. Л.П.Гроссман высказал мнение о безусловном единстве Достоевского с лагерем консерваторов: «Восьмидесятые и девяностые годы — эпоха государственного осуществления идей Достоевского под непосредственным воздействием его единомышленников — Победоносцева, Мещерского, Тертия Филиппова…» Ему возразил А.Г.Викторович, скрупулёзно подобрав в своей статье (1988) факты, свидетельствующие о расхождении во взглядах Достоевского и Мещерского. Известно, однако, что Достоевский прекратил сотрудничество в «Гражданине» в 1874 г. отнюдь не из-за идейных противоречий. После ухода из «Гражданина» автор «Дневника писателя» сохранил самые приятельские отношения с Мещерским. Вплоть до своей смерти Достоевский по-прежнему оставался желанным гостем на «литературных средах» у князя. В 1879 г. на квартире у Победоносцевых Достоевский и Мещерский обсуждали новый роман последнего «Граф Обезьянинов на новом месте». После смерти Достоевского Победоносцев писал его вдове: «Я могу вам засвидетельствовать, что издание “Гражданина” поставлено теперь лучше, чем было в последнее время, и я им удовлетворён. Я уверен, что Фёд. Михайлович, если б был жив, непременно принял бы в нём теперь деятельное участие и одобрял бы его направление». 
Сам Мещерский признавал сильное и глубокое воздействие, которое оказали на его мировоззрение и Леонтьев, и Достоевский. «Близкие отношения с людьми, как поэт Тютчев, как Достоевский, как К.Н.Леонтьев, дали во мне русской мысли развиться», — вспоминал князь. Это подтверждает своими наблюдениями и Н.Н.Страхов: «Мещерский, познакомившись и Фёдором Михайловичем, почувствовал к нему чрезвычайное расположение, охотно и искренно поддавался его влиянию».
Из когорты русских консерваторов именно Леонтьев, Победоносцев и Достоевский были наиболее близки тому к комплексу идей, выразителем которых выступал «Гражданин» Мещерского.
Что касается степени распространения «Гражданина», то она никогда не была особенно высока. В 1872 г. «Гражданин» имел 1600 подписчиков. В период редакторства Ф.М.Достоевского (1873-1874 гг.) — около 2,5 тысяч. В 1878 г. подписка «Гражданина» увеличилась до 5 тысяч. Рост интереса был обусловлен русско-турецкой войной и отразился тогда на тираже всех газет. Однако в конце 1878 г. журнал Мещерского был закрыт после нескольких предупреждений, вызванных шовинистическими нападками «Гражданина» на внешнеполитический курс правительства и напечатание известной  речи И.С.Аксакова о Берлинском конгрессе. После возобновления издания в 1882 году прежнего рекордного числа подписчиков в 5000 «Гражданин» достиг лишь в 1894 г., и то благодаря громадной казённой субсидии; ещё до 1000 номеров распространялось ежедневно в розницу. После смерти Александра III тираж резко упал. В 1903 г. он составил лишь 2000 экземпляров и вряд ли поднимался выше вплоть до прекращения журнала в 1914 году. Среди читателей «Гражданина» преобладали провинциальные чиновники, поместное дворянство, приходское духовенство и военные в штаб-офицерских чинах. «В провинции статистика подписчиков по сословиям такая, — докладывал Мещерский Александру III в январе 1885 г., — более всего: 1) духовенства, 2) дворянства. Менее всего: 1) земских управ, и 2) судебного ведомства». В столицах журнал Мещерского популярностью не пользовался.
Начало издания «Гражданина» ознаменовалось сенсацией, которую вызвала передовая статья Мещерского «Вперёд или назад?». В ней, подводя итог пореформенного десятилетия, князь давал положительную оценку происшедших перемен, хотя и подчёркивал, что «Россия есть государство, освобождающееся сверху вниз». Вместе с тем, поскольку страна ещё не успела переварить многочисленные нововведения, настала пора дать ей передышку. «К реформам основным, — делал вывод Мещерский, — надо поставить точку, ибо нужна пауза, чтобы дать жизни сложиться… Лихорадочно скачущие вперёд создают упорно оттягивающих назад: и те, и другие вне истины, вне России. России же нужна разумная средина...»
Либеральная пресса не увидела в дебюте «Гражданина» ничего, кроме злобной вылазки реакционеров и крепостников, мечтающих о ревизии освободительных реформ 1860-х гг. М.Е.Салтыков-Щедрин жестоко высмеял Мещерского, выведя его под именем князя Оболдуй-Тараканова в «Дневнике провинциала» («Отечественные Записки», № 2 за 1872 г.). Не ожидавший такого холодного приёма, Мещерский вынужден был оправдываться и объяснять, что под «основными реформами», которые следовало отложить на будущее, он разумел лишь учреждение центрального представительного органа, но никак не любые преобразования вообще. Однако эти оправдания не изменили негативного отношения к «Гражданину» в периодической печати. Большинство оппонентов Мещерского, соглашаясь с ним в том, что реформы далеко не дали ожидавшегося от них эффекта, в отличие от князя выход видели не в «паузе» («чтоб дать жизни сложиться»), а именно в безостановочном продолжении «основных реформ», в «увенчании здания». Но подобное расхождение отнюдь не свидетельствовало о «реакционности» князя, в чём поспешили его обвинить. Это чутко уловил Ф.И.Тютчев, который писал Мещерскому 3 марта 1872 г.: «Я с любопытством продолжаю изучать глубоко личное отношение нашей журналистики к вам. Все, как те, так и другие, хорошие и плохие, придерживаются одного и того же тона. В нём сквозит определённая досада, что ваша позиция даёт вам возможность быть искренним и серьёзным либералом без малейшей революционной закваски. Этого-то лучшие из ваших собратьев по печати вам не прощают…»
В начале 1870-х гг. у Мещерского имелись веские основания поставить перед обществом вопрос о перспективах российских реформ. К этому его подвигала не только сложная внутриполитическая ситуация, но и бурные европейские события тех лет: франко-прусская война и молниеносный разгром наполеоновской империи, Парижская коммуна… В упомянутой статье «Вперёд или назад?» Мещерский писал: «На наших глазах, идя вперёд от одного ложного движения к другому, Франция пришла наконец к своей погибели: в растленной массе образованных людей... не нашлось ни одного человека, который бы понял, что кричать “вперёд и вперёд” не есть ещё подвиг гражданского мужества...» Поэтому князь призывал брать в пример Пруссию, «где всякий понимал, что быть гражданином не значит кричать о свободе, но значит свободно участвовать в правильном движении своего народа вперёд...» Исходя из этого, Мещерский растолковывал и само название своего журнала: «Не во французском опошленном и обессиленном “citoyen” следует искать объяснение понятия “Гражданин”, но в английском и немецком Burger». Только формирование среднего класса, сословия «бюргеров», по мнению Мещерского, могло придать устойчивость процессу модернизации страны. В противном случае, реформам грозило превращение в поверхностное и чужеродное явление.
В 1876 г. Мещерский опубликовал программную книгу «Речи консерватора», в которой было выпущено немало ядовитых стрел в сторону «лжелиберализма» 1860-х годов. Однако тогда князь ещё не отрицал правомерность самого либерального образа мыслей, осуждая лишь «перегибы», стремление искусственно форсировать процесс преобразований. Неуспех реформ, по его мнению, объяснялся отсутствием сдерживающей, умеряющей радикализм реформаторов силы. Только такая сила способна сделать реформы органичными, дать им прижиться и укорениться на русской почве. Такую «почвенную» силу Мещерский видел в поместном дворянстве, в классе землевладельцев, которые в силу своей близости к народу могли лучше понимать и учитывать его истинные, а не выдуманные петербургскими бюрократами и журналистами, потребности. «Весьма вероятно, — полагал Мещерский, — что если бы вместо чиновничества и газетной печати руководителями общественного движения в духе свободы вперёд явилось русское дворянство… тогда бы с первой же минуты установилось, независимо от формы нашего управления, то самое равновесие между стремлениями вперёд западного прогресса и между охранительным движением чисто русских народных и государственных учреждений, во главе которых стоит наша церковь, и к числу которых принадлежит наша семья; и раз это равновесие было бы установлено, было бы нетрудно, при осуществлении дальнейших реформ, его поддерживать. Всё общество жило бы в духе, так сказать, этой борьбы правильной, спокойной и неизбежной, борьбы начал прогресса и её новой свободы с началами старой жизни, которая для всякого народа есть тоже свобода, и свобода весьма драгоценная, свобода его духа, его преданий, его идеалов, его верований и т.п., словом — борьбы точно такой же, каковой она является при парламентаризме в Англии…»
Позиция Мещерского в «Речах консерватора» выглядит довольно умеренной, скорее даже умеренно-либеральной (со ссылками на английский парламентаризм), нежели консервативной. Однако сам выдвинутый им принцип либерально-консервативного «равновесия» предопределял неустойчивость этой позиции. Во второй половине 1870-х годов по мере радикализации общественных настроений, нарастания революционной борьбы с самодержавием, Мещерский, в согласии со своей теорией, должен был всё более «праветь», превращаясь из умеренного либерала (в начале десятилетия) в консерватора, а затем и в реакционера. Консервативной эволюции Мещерского способствовало и то, что к концу 1870-х гг. князь отчаялся дождаться выхода на политическую сцену российского «бюргера», который мог бы стать гарантом устойчивого развития. Суть этого разочарования, произошедшего не с одним Мещерским, ярко выразил К.Н.Леонтьев: «Я, подобно людям славянофильского оттенка, — писал он о своих настроениях в 1860-х гг., — воображал почему-то, что наша эмансипация совсем не то, что западная; я не мечтал, а непоколебимо почему-то верил, что она сделает нас сейчас или вскоре более национальными, гораздо более русскими, чем мы были при Николае Павловиче. Я думал, что мужики и мещане наши, теперь более свободные, научат нас жить хорошо по-русски, укажут нам, какими господами нам быть следует, — представят нам живые образцы  русских идей, русских вкусов, русских мод даже, русского хорошего хозяйства, наконец!..»
Ничего подобного не случилось: освобождённый русский простолюдин начал превращаться в заурядную «европейскую сволочь», как Леонтьев называл массового человека буржуазного общества. Вполне естественно, что, испытав столь глубокое разочарование, и Леонтьев, и Мещерский обратили свои взоры к дворянству, видя в нём единственный оплот общественного порядка. Поэтому в «Речах консерватора» Мещерский производит важную «конверсию» понятий: патриотический дух, «русский народный дух» отождествляется им теперь с «дворянским духом». «Патриотизм и дворянский дух» для него « почти синонимы». Те качества, которые раньше приписывались князем раскрепощённой реформами разночинной массе «русских людей» и противопоставлялись властолюбию придворной «камарильи», теперь под пером Мещерского оказываются принадлежащими исключительно дворянству, причём в его дореформенном «формате»: «Николаевское царствование ещё так свежо, что мы именно в нём можем проверить, насколько действительно был живым дворянский дух и насколько разнообразны были его проявления», — писал князь. Этот дух проявился, прежде всего, в героизме защитников Севастополя, вышедших из «дворянских гнёзд костромской и ярославской губернии», и в творчестве пушкинского века русской литературы, чьи корни — в тех же дворянских усадьбах. «Дворянский дух» бескорыстного «служения идее» Мещерский теперь противопоставлял эгоистическому духу нарождающейся буржуазии и мертвящему духу бюрократии, тлетворное влияние которых извратило реформы 1860-х гг.
В период кризиса самодержавия 1879-1881 гг. князь вовсе отказался от прежней положительной оценки Великих реформ. Новые учреждения (суды, земства и т.д.) оказались не механизмами гармонического взаимодействия власти и общества, как когда-то ожидал Мещерский, а теми отдушинами, через которые вырывались наружу политические и социальные противоречия тогдашней России. Поэтому в годы народовольческого террора, вместо того, чтобы безоговорочно поддержать правительство в борьбе с «крамолой», эти новые учреждения, с точки зрения князя, сами становились источниками смуты. В 1880 г. Мещерский в своей книге «О современной России» громогласно объявил земскую реформу, на которую раньше возлагалось им столько надежд, «комедией». В той же книге князь поместил настоящий панегирик Николаю I, утверждая, что за время его правления «Россия доведена была почти до идеала своего исторического назначения и бытия». «Этот идеал России, — утверждал Мещерский, — есть единодержавие её». 
Ту же идею он развивал в брошюре «Что нам нужно? Размышления по поводу текущих событий», посвященной учреждению Верховной Распорядительной Комиссии в феврале 1880 года. «Сумасшедшие либералы, — писал Мещерский, — ждут от гр. Лорис-Меликова новых поблажек им, нового заигрыванья с ними, нового заискивания популярности у них, новых либеральных мер в угоду им… Россия ждёт от него другого. Ей не нужно никаких мер. Ей нужно одно: она ждёт спокойствия и мира под сильною, твёрдою и честною властью Единодержавного Божьего Помазанника русского Царя…» Чтобы добиться успеха, считал князь, Лорис-Меликову следовало подражать М.Н.Муравьёву и его методам борьбы с крамолой. Свою брошюру Мещерский послал «диктатору», предлагая обратить внимание на его советы. При личном свидании князь пытался убедить Лориса: «Теперь нужна твёрдая рука для водворения везде порядка; прежде всего надо сильную власть, а всё остальное после…» Однако Мещерского ждало разочарование: Лорис-Меликов решил сочетать «волчью пасть» с «лисьим хвостом». Это, по мнению князя, было ошибкой, приведшей к катастрофе 1 марта 1881 года. Основную вину за эту катастрофу Мещерский возлагал на «Петербург», олицетворяемый либеральными бюрократами, космополитами из высшего света и представителями «передовой» печати, которые захватили в свои руки Лорис-Меликова и своим влиянием погубили дело «диктатуры». 

5. Князь Мещерский при Александре III
После воцарения Александра III Мещерский некоторое время пребывал в тени всесильного тогда обер-прокурора Св. Синода. В ожидании своего часа, князь добровольно поступил в клиенты к Победоносцеву: посылал ему на цензуру корректуру «Гражданина», принимал к исполнению ценные указания. Об этом свидетельствует переписка Мещерского и Победоносцева начала 1880-х гг. «Ах, не играйте вы слишком крепко на дворянстве — как раз попадёте на фальшивой ноте!» — увещевал князя Победоносцев в одной из записок. «Советую, — писал он в другой записке, — не говорить о председателе Кахан[овской] Комиссии; скажите лучше — с влиятельным членом. Неловко обвинять прямо Каханова в желании уничтожить дворянство...» А по иному вопросу Победоносцев даже требовал: «Лучше помолчите, лучше и для дела...» Некоторые установочные записки Победоносцева Мещерский включал в тексты своих дневников на страницах «Гражданина» как свои собственные.
Именно на страницах «Гражданина» в мае 1882 г. Победоносцев наткнулся на имя Д.А.Толстого, которым Мещерский предлагал заменить Н.П.Игнатьева, дискредитировавшего себя играми в Земский Собор. Высказанная Мещерским идея настолько пришлась по душе обер-прокурору, что он ухватился за неё и употребил всё своё влияние, чтобы убедить царя назначить Толстого министром внутренних дел. Это участие Мещерского в назначении, которое Александр III вскоре признал в высшей степени удачным, сыграло, видимо, немаловажную роль в возвращении царём своего благорасположения князю. 
Толстой также не забывал услуги, оказанной князем. «Гражданин» начал получать казённую субсидию. Размер этой субсидии в 1885 г. составлял 3 тыс. руб., ежемесячно выдаваемых князю из сумм Министерства внутренних дел товарищем министра И.Н.Дурново. На все намёки и укоризны в продажности в связи с этой субсидией князь отвечал вопросом: «Если хамы нашей печати находят светлыми деньги, идущие на жидовские издания из разных банков, то интересно было бы понять, почему деньги, идущие от правительства на помощь хорошим изданиям, должны быть признаны тёмными?..»
Помимо «Гражданина», выходившего дважды в неделю, Мещерский с 1884 г. регулярно передавал через доверенных лиц царю особый рукописный «Дневник», в котором помещал «и мысли, и слухи, и толки, и сплетни», по цензурным соображениям не попадавшим на страницы «Гражданина». Наиболее часто затрагиваемой темой в этом «Дневнике» Мещерского сразу стала ситуация в Министерстве финансов. Тяжёлые последствия русско-турецкой войны 1877-1878 гг. и экономический кризис первой половины 1880-х гг. обрекли российский бюджет на хронический дефицит, который ведомству Н.Х.Бунге никак не удавалось преодолеть. Мещерский, однако, видел в этом злую волю ближайших сотрудников либерального министра финансов. Под огонь его критики попадали прежде всего директор Департамента окладных сборов А.А.Рихтер, вице-директор того же Департамента В.И.Ковалевский, управляющий Крестьянским и Дворянским банками Е.Э.Картавцев, которых князь называл то «красными», то «динамитчиками и анархистами», то агентами Бисмарка и еврейских банкиров. В экономическом курсе, проводимом Бунге и его помощниками, угадывались, по мнению Мещерского, «несомненные попытки вести политику финансов к такому острому положению, чтобы, указывая на оное, можно было бы сказать: да, одно спасение в конституции!..» Поэтому в смене руководства финансового ведомства Мещерский усматривал «единственное верное средство спасти нашего Государя от того проклятого политического заговора, который деятельно осуществляется под прикрытием добродушного Бунге в Министерстве Финансов, где несколько человек хотят привести Государя посредством банкрота и бунтов к тому, чтобы Его вынудить отречься от Самодержавия… Их заговор не политический, он под суд не ведёт; нельзя их привлечь к ответственности за то, что они желают конституции, и вдохновляют Бунге в таком духе, который им нужен. Бумаги и дела следов заговора не носят, но результаты зато выражают их замысел: вы видите застой полнейший, недоверие к времени полное, безработица везде и дефицит растёт не по дням, а по часам. Против этого одно спасение: изгнать поскорее всех этих людей из Министерства Финансов, а для этого нужно назначить нового министра финансов…»
С декабря 1885 г. князь в своих «секретных» дневниках настойчиво предлагал царю назначить вместо Н.Х.Бунге Ивана Алексеевича Вышнеградского. «С назначением Вышнеградского, — обещал Мещерский, — немедленно прекратился бы маразм. Во главе финансов стал бы умный русский человек, ясно понимающий нужды России и времени и отлично знакомый со всеми врагами русских интересов в областях банков и биржи…»
Александр III с доводами князя Мещерского, по-видимому, соглашался. В апреле 1886 г. царским повелением Вышнеградский был назначен членом Государственного совета, а 1 января 1887 г. — министром финансов. Такой невероятный успех Мещерского, как назначение на ключевой пост в правительстве своего человека, вызвал крайнее раздражение не только у либеральных бюрократов, но и у К.П.Победоносцева. В первой половине 1880-х гг. безраздельное влияние обер-прокурора позволяло ему расставлять на важнейшие государственные посты своих выдвиженцев: М.Н.Островского  — министром государственных имуществ в 1881 г., И.Д.Делянова — министром народного просвещения в 1882 г., Е.М.Феоктистова — начальником Главного управления по делам печати в 1883 г., Н.А.Манасеина — министром юстиции в 1885 г. Однако назначение Вышнеградского, помимо какого-либо участия главы Синода, явственно обозначило начало заката эры Победоносцева. «Что ноньче я могу, я ничего не могу, ноньче по «Гражданину» людей назначают!» — сетовал Победоносцев.
Росту авторитета Мещерского в глазах Александра III способствовала и знаменитая «вендрихиада». После крушения царского поезда у станции Борки в октябре 1888 г. император возымел намерение навести порядок в изрядно запущенном российском железнодорожном хозяйстве. Мещерский откликнулся предложением назначить в Министерство путей сообщения на должность специального инспектора с неограниченными полномочиями полковника А.А.Вендриха, обещая, что тот будет беспощадно «душить мошенников и вводить экономию». Царь утвердил назначение. «Путейское ведомство переживало тяжкие дни, — вспоминал современник событий. — На железных дорогах свирепствовал полковник Вендрих. Этого честного, но крутого немца сочинил князь Мещерский, указав на него императору Александру III, как на единственного человека, способного рассеять хаос русских железных дорог... Вендрих разворотил осиное гнездо “кукуевцев” (так называли путейское ведомство в память катастрофы у ст. Кукуево)… Вендрих крошил, начальники дорог сходили с ума и по России пронёсся стон от “вендрихиады”…» Силовой энергичный стиль полковника пришёлся по вкусу Александру III; он даже собирался выдвинуть Вендриха на пост министра путей сообщения, и лишь всеобщее сопротивление столичной бюрократии, повергнутой в ужас самоуправством полковника, заставило царя отказаться от своего намерения. Однако Александр III ещё раз убедился, что, несмотря на поразившее консервативный лагерь «отсутствие людей», о котором не переставал вздыхать Победоносцев, князь Мещерский умудрялся выискивать и рекомендовать весьма успешных, с точки зрения царя, деятелей…
Однако главным поприщем Мещерского оставалась журналистика. Особенно после того, как смерть в июле 1887 г. М.Н.Каткова (а также умершего ещё раньше, в январе 1886 г., И.С.Аксакова) фактически отдала в руки редактора «Гражданина» монополию в консервативной публицистике. «Каткова уже нет, — констатировал Мещерский в письме к царю, — из известных по своей преданности правительству и консервативным принципам остался я один…» В 1890-х гг. «Гражданин», по оценке современника, являлся «единственной определённо консервативной газетой, воинственно отстаивавшей самодержавный строй от натиска либералов и революционеров». Положение не изменилось и в начале XX века. «Для большинства консерватизм отождествляется с Мещерским», — утверждал один из видных неославянофилов А.А.Киреев в сентябре 1905 г.
Летом 1887 г. Мещерскому удалось добиться согласия Александра III на преобразование «Гражданина» в ежедневную газету. С 1 октября 1887 г. «Гражданин» начал выходить в ежедневном формате, благодаря выдаваемой Мещерскому из государственного казначейства секретной субсидии, которая отныне составляла до 100 тысяч руб. в год. Столь щедрая поддержка стала возможной не только благодаря расположению императора, но и содействию выдвиженцев Мещерского — Вышнеградского и Дурново.
Поражение Победоносцева в борьбе с князем Мещерским за влияние на царя следует объяснить разочарованием Александра III в способности обер-прокурора и его клевретов предложить конструктивную программу нового, постреформенного правительственного курса. Победоносцев, незаменимый в роли душителя либеральных веяний, никак не подходил на роль генератора свежих идей. В начале царствования, когда перед императором стояла задача прежде всего погасить революционные и оппозиционные очаги, Победоносцев пользовался доминирующим влиянием. Позднее на первый план вышли вопросы, куда и как идти дальше, и здесь обер-прокурор ничего не сумел предложить царю, кроме пресловутого «подмораживания». Александр III жаловался С.Ю.Витте, что «из долголетнего опыта он убедился, что Победоносцев отличный критик, но сам никогда ничего создать не может». Мещерский, напротив, буквально фонтанировал новыми идеями, всегда имея наготове какое-нибудь конкретное предложение по любому вопросу. Эти предложения могли быть рациональными, могли быть фантастическими, как, например, его план решения Восточного вопроса путём покупки у Турции за 9 млн. руб. черноморских проливов. Но на фоне бессильного пессимизма Победоносцева неунывающий Мещерский вселял в Александра III больше уверенности в завтрашнем дне. Царь, несомненно, ценил способности Мещерского и при свиданиях с ним бывал неизменно ласков, хотя и предпочитал не афишировать своих связей с князем из-за неоднозначной репутации того в общественном мнении. 
Решающим оказалось Мещерского слово в таком важнейшем вопросе, как закон о земских начальниках. Как известно, составленный помощником министра внутренних дел А.Д.Пазухиным и внесённый в начале 1887 г. в Государственный совет проект «реформы крестьянского управления» вызвал многочисленные нарекания, и Толстому пришлось идти на компромисс с противниками проекта. Крайне недовольный таким поворотом, Мещерский раздражённо выговарил Пазухину летом 1887 г.: «Ваш Толстой не довольно твёрд и храбр в своих замыслах насчёт провинциальной реформы. Его, кажется, сбили с прямого пути Победоносцев и Манасеин…»
Пазухин обещал «подвинтить» шефа. Однако его усилий оказалось недостаточно. В конце 1888 г., когда баталии вокруг закона о земских начальниках достигли своего апогея и чаша весов начала склоняться в пользу противников первоначальной редакции Пазухина, Мещерский написал энергичное послание самому императору с требованием вмешаться. «По первоначальному проекту, — объяснял князь, — предполагалось мирового судью в уезде, как учреждение ненужное и вредное в иных случаях, вовсе упразднить и заменить участковыми начальниками… В этом именно заключалась суть проекта, его спасительная сила, ибо кроме духа кляузничества, мировой судья представлял собою в уезде главную причину падения правительственной власти, и притом по выбору. И что же? Победоносцев и Манасеин на предварительном совещании исторгли от гр. Толстого роковую уступку; она заключалась в том, чтобы сохранить мировых судей, а дела их разделить между ними и между новыми участковыми начальниками!..»
«При этих условиях,— предостерегал Мещерский царя, — несомненно, задуманная реформа вот что произведёт: она ухудшит безвластие и хаос в уезде, она парализует силу нового участкового начальника; она вызовет новый антагонизм между ведомствами на месте, в мире мужиков; она вызовет взрыв разочарования в одних и негодование в других вследствие обложения двойными сборами, и всё это в руку — кому же? — социалистам и шайке Лориса, хотящей посредством безначалия довести до необходимости конституции…» 
Результатом усилий Мещерского явилась известная высочайшая резолюция 28 января 1889 г., неожиданно для всех решившая дело в точном соответствии с пожеланиями князя. 
Показателем влиятельности Мещерского в этот период может служить один из эпизодов борьбы вокруг данного закона о земских начальниках. В начале декабря 1888 г. князь на страницах «Гражданина» обвинил Государственный совет в намеренном затягивании и саботаже обсуждения проекта графа Толстого. Такой нахальный выпад со стороны газеты Мещерского был воспринят государственным секретарём А.А.Половцовым не иначе, как опосредованное предложение подать в отставку. В смятении он написал Победоносцеву, умоляя подсказать правильное истолкование статьи «Гражданина»: «Так как, сколько мне известно, Мещерский пользуется покровительством в Гатчине, то знает, кого может бить безнаказанно. Его статья не имеет иного значения, как то, что он говорит в тон… Не лучше ли, — спрашивал Половцов, — подумать об изыскании средств удалиться куда-нибудь под предлогом болезни или чего иного?..»
Влиятельность Мещерского нельзя объяснить ни его положением в государственной иерархии (он не занимал никакого поста в правительстве), ни личным обаянием (никто из общавшихся с князем людей не находил его приятным человеком). Речь должна идти о своего рода конгениальности его образа мыслей с образом мыслей Александра III, ставшей результатом почти 30-летнего тесного  общения между ними. Показателем этой конгениальности может служить запись в дневнике В.Н.Ламздорфа со слов министра иностранных дел Н.К.Гирса: «Слушая вчера нашего государя, министр был опять поражён идентичностью его речей с тем, что пишется в газете Мещерского».
В мае 1892 г. в Петергофе состоялось свидание Мещерского с Александром III, на котором, обсуждался вопрос о кадровом составе Государственного совета. Оппозицию последнего контрреформам князь приписывал преобладанию в нём либеральных бюрократов и рекомендовал изменить принцип выдвижения кандидатур в члены Государственного совета, предлагая назначать не только «петербургских сановников» и министров-бюрократов, но и администраторов-практиков из числа провинциальных губернаторов. Взгляды Мещерского нашли полное понимание у царя, и результатом этого свидания стало смещение Половцова, а также назначение в члены Государственного совета черниговского губернатора А.К.Анастасьева. 
В 1892 г. политическое влияние Мещерского достигло апогея. Фактически ни одно из крупных назначений этого года не обошлось без веского слова редактора «Гражданина». Весной 1892 г., когда Вышнеградский рекомендовал С.Ю.Витте на пост министра путей сообщения, Александр III первым делом поинтересовался мнением Мещерского о кандидате и лишь после одобрения последнего назначил Витте министром. А после того, как в августе 1892 г. Витте заместил внезапно заболевшего Вышнеградского, то на освободившееся место министра путей сообщения был назначен другой преданный сторонник Мещерского А.К.Кривошеин. Членами Государственного совета в том же году сделались выдвиженцы Мещерского пензенский губернатор А.А.Татищев и черниговский — А.К.Анастасьев. Тесно взаимодействовали с князем также петербургский градоначальник П.А.Грессер и управляющий Дворянским и Крестьянским банками А.А.Голенищев-Кутузов. Все эти государственные деятели, так или иначе обязанные Мещерскому своей карьерой, собирались по средам на квартире Мещерского для собеседований, и эти собрания князь называл «форумом». В декабре 1892 г. в «сферах» начали всерьёз поговаривать о возможности назначения самого князя Мещерского в члены Государственного совета. Однако этот блестящий период длился для Мещерского недолго. Неожиданная смерть Александра III осенью 1894 г. на много лет закрыла для Мещерского доступ в царский дворец…

6. Князь Мещерский о еврейском вопросе
Размышления о еврейском вопросе занимают огромное место в творческом наследии В.П.Мещерского. Впервые столкнуться с массой еврейского населения Мещерскому довелось в середине 1860-х гг. во время командировок в качестве чиновника особых поручений МВД в Юго-Западный край (Подольская, Волынская и Киевская губернии), входивший «черту оседлости». Описывая «еврейское царство» в г. Бердичеве Киевской губернии, Мещерский сообщал цесаревичу (будущему Александру III): «Вообще для всех евреев в России Бердичев что-то вроде столицы, что-то вроде священного места, что-то вроде их главной биржи и главного рынка и, наконец, что-то вроде главного потаённого хранилища всех еврейских беззаконий!.. Как столица Бердичев имеет значение для евреев того объединительного пункта, где они как бы получают главную ноту, определяющую их отношение к русскому правительству, и где в то же время они получают самые точные и верные сведения о том, как правительство высказалось в тех тысячах дел, где прямо или косвенно затронут еврейский интерес… Бердичев есть тот центр, где сосредоточивается вся сила гуссидов (хасидов. — И.Д.) и их фанатических раввинов… Для поддержания этого фанатизма Бердичев имеет 90 дозволенных и до 600 недозволенных синагог или школ, 2 типографии, печатающие всевозможные фанатические народные книги, огромные склады тайно привезённых из-за границы книг толкований Талмуда, расходящихся в количестве до 500 тысяч экз. по Бердичеву и из Бердичева по всему краю, и наконец, плотно объединённое сословие раввинов, постоянно посещаемых евреями приезжими, получающими от них наставления, книги, советы… Религиозный фанатизм этих гуссидов имеет весьма серьёзную сторону. Мне переводил мой собеседник некоторые места из народных комментариев на Талмуд, и, признаюсь, я поражён был тем, как мало у нас знакомы с политической стороной еврейского вопроса. В этих комментариях есть места, где еврей уполномочивается не только не признавать права человека в каждом нееврее, но не признавать ничего обязательного, а ещё меньше ничего святого во всём, что нееврейские власти в местечках, где они живут, постановляют; чем больше вреда этим неевреям ты сделаешь, тем ты достойнее милости Божией и т.п. — вот смысл тех увещаний, которые содержат в себе книги, в тысячах распространяемые из Бердичева между евреями…»
Как видим, собственно богословская, обрядовая и бытовая догматика иудаизма, еврейский религиозный «мессианизм» нисколько не волновали Мещерского. Зато он был весьма обеспокоен «политической стороной еврейского вопроса». И эта его сторона вызывала у Мещерского тем большую тревогу, чем внушительнее становилось денежное могущество еврейской диаспоры в России. Еврейство предстаёт в его письмах в образе «саранчи, поедающей с корня всё, что можно и где только можно». В смятении констатировал он то, что евреи за считанные годы сумели завоевать командные высоты в крупнейших экономических центрах черты оседлости. «В числе коммерческих домов Одессы, которых можно насчитать до 20 крупных, — писал князь, — русских домов и фирм — 3. Остальные: греки, жиды и немцы. Греки выпустили из рук первенство; теперь полное царство евреев, могущество коих растёт здесь не по дням, а по минутам…»
Решение еврейского вопроса виделось тогда Мещерскому на путях ассимиляции: приобщение к светской культуре на русском языке, по его мнению, разрушит талмудистские порядки и национальную замкнутость еврейства, «сделает евреев русскими». Пока же в Юго-Западном крае «умственная жизнь — в головах польских помещиков, материальная — в руках евреев». И если не проявлять бдительности, евреи приберут к рукам не только экономические, но и административные рычаги управления. «В нынешнем году, — рассказывал Мещерский в письме из Одессы, — была попытка евреев вторгнуться в судебную новую администрацию под предлогом быть избранными в мировые судьи… Передовые, или либеральные, евреи, банкиры и прочее вышли, разумеется, вперёд пионерами аванпостов в этом важном для них деле; все стали заявлять о том, что настало время гуманного прогресса, слияния всех религиозных убеждений и т. под., и казалось, выборы еврейских кандидатов обеспечены. Но, к счастью, во главе города стоит безгранично честная личность Новосельского: в одно время и русский, и замечательно умный человек. Он прямо объявил еврейской партии, что это невозможно… и на этот раз еврейская попытка не удалась… Но пари держу, что не пройдёт 3-х лет и 2/3 мировых судей Юго-Западного, и Новороссийского, и Северо-Западного краёв будут евреи. Водка, деньги, земля и суд — все 4 элемента самые главные государственной и народной жизни будут в 1/3 России в руках евреев, и какая треть? — самая богатая, самая южная! Утешительная перспектива!..»
Перспектива оказалась ещё более разочаровывающей для Мещерского, чем ему казалось в 1869 г. На закате своих дней, в 1913 году, князь вынужден был с тяжёлым сердцем констатировать: «Возьмём период истекшего полувека. Сколько было изобретаемо мероприятий против евреев, начиная с черты оседлости и кончая процентным распределением евреев по учебным заведениям! Казалось бы, это ли не проявление охранительной активной силы против масонов, если признать евреев орудием масонов?.. А между тем пусть всякий из нас скажет добросовестно, под силу ли было бы каким угодно сильным масонам за эти 50 лет сделать в пользу усиления евреев за счёт ослабления русской государственности то, что мы сделали? Обе столицы стали большими Бердичевами, в Москве огромное большинство купцов и торговых фирм стало еврейскими, в Петербурге целые рынки стали исключительно еврейскими, все банки, за исключением одного, стали еврейскими, десятками тысяч проникли евреи во все малейшие щели столичной жизни никому неизвестными путями обхода закона, все учебные заведения принимают евреев при помощи самого широкого обхода процентного ограничения, вся хлебная торговля в России, начиная с каждого помещичьего хозяйства и кончая местами импорта, в руках исключительно евреев… Кто же всё это сделал для евреев? Только мы сами. И если есть сильные масонские ложи, то одно несомненно, что ни одной масонской ложе и во сне не снилась возможность до таких гигантских размеров довести всемогущество еврейского антинародного и антигосударственного элемента…»
Конечно, размышления Мещерского весьма напоминают обычные в консервативной и националистической печати того времени обличения «еврейского засилья». Однако бросается в глаза и в письмах 1860-х гг. к цесаревичу Александру, и позднее, в статьях «Гражданина», объяснение этого «засилья» не столько злонамеренностью и коварством евреев, сколько изъянами и пороками самого русского общества. И многие десятилетия спустя, в начале XX века, Мещерский продолжал придерживаться этой точки зрения. Духовное самооскопление, пренебрежение национальной традицией, бессильное подражание западным образцам поведения и мышления — вот причины, обрекающие русских на постоянное неудачничество. «Жид не потому завоевал Россию, что он сильнее русского, — писал Мещерский, — а потому, что русский, хотя и кричит “вон жида”, но на деле этот русский — беспомощный и одинокий холоп чужого ума, чужой энергии, чужой предприимчивости». Выделяет Мещерского из ряда юдофобствующих политиков и литераторов и его отношение к такому характерному для современной ему России явлению, как еврейский погром.
Первый крупный погром в пореформенную эпоху произошёл весной 1871 г. в Одессе. В начале 1880-х гг. погромная волна накрыла уже десятки городов и местечек черты оседлости. Все эти, по терминологии того времени, «еврейские беспорядки» были порождены экономическими противоречиями капиталистической модернизации. Ярость большинства погромщиков направлялась не столько против евреев как таковых, сколько против нещадной эксплуатации, «кровопивства» нарождавшейся буржуазии зоны периферийного капитализма, — эксплуатации, принявшей, в силу специфики черты оседлости, форму «еврейского вопроса». С таким объяснением причин еврейских погромов были в целом согласны как официальные инстанции, производившие следствие по делам о погромах, так и органы общественного мнения самой разной идейной направленности. 
Так, в одной из резолюций на докладе министра внутренних дел о погромах (10 мая 1883 г.) царь Александр III следующим образом отозвался о мотивах их участников: «Весьма печально, но этому конца я не предвижу, слишком эти жиды опротивели русским, и пока они будут эксплуатировать христиан, эта ненависть не уменьшится». А орган легального народничества газета «Неделя» возлагала ответственность за «усложнение» еврейского вопроса на «еврейскую плутократию». «Если еврейское движение приняло у нас такое печальное направление, — утверждала «Неделя», — то это главным образом объясняется тем, что еврейский пролетариат в России занимает совершенно исключительное положение. Это не рабочий класс, а масса людей, обременяющих и без того отягощённого разными бедами крестьянина. Кроме того, еврейский пролетариат никогда не умел отделить своих интересов от интересов своих же хищников. При первом натиске крестьян евреи тотчас же бросились умолять своих Бродских, Поляковых, Ротшильдов о заступничестве, как будто розга может заставить народ забыть жидовскую эксплуатацию…» Подобное мнение в своих очерках «Власть земли» (1882 г.) высказывал и крупнейший народнический беллетрист Г.И.Успенский: «Евреи были избиты именно потому, что наживались  чужою нуждой, чужим трудом, а не вырабатывали хлеб своими руками». Один из авторитетных народнических публицистов И.И.Каблиц (Юзов) в своих «Основах народничества» делал ещё более широкие обобщения: «Не религиозная вражда и не национальная антипатия составляют сущность ненависти к евреям, а их общественный паразитизм. Экономическая эксплуатация — вот истинная причина ненависти всех народов к евреям». Но, хотя «коммерческий дух и составляет самую антипатичную черту еврейского типа», тем не менее, считал Каблиц, «еврейская эксплуатация зависит не только от корыстолюбия этой нации, но и от тех общественных условий, в которых евреи действуют». Следовательно, «еврейская эксплуатация может быть уничтожена в корне только теми же средствами, какими уничтожается эксплуатация вообще». Способ, предлагаемый Каблицем для решения еврейского вопроса, ничем не отличался от рекомендаций многих консерваторов: «По нашему мнению, — писал он, — единственный выход из того неестественного положения, которое занимают среди нас евреи — полное этнографическое их слияние с коренным населением». Пока же этого не произошло, Каблиц находил оправданным сохранение «черты оседлости»: «Скученность и неравноправность евреев — тяжёлая и горькая школа, но еврейство обязано пройти её, чтобы привыкнуть, хотя мало-помалу, к производительным занятиям».
Сочувственно отнеслась к погромам как народному возмущению против эксплуататоров и некоторая часть народовольческого подполья. В еврейских погромах народники видели подтверждение своих теорий о неприятии русским народом капиталистического строя жизни, подкрепление своих надежд на минование Россией капитализма.
В отношении как официальных кругов, так и народнической оппозиции к еврейским погромам проявилась их оценка социально-экономической роли еврейства, но никак не мессианское противостояние иудаизму.
Что касается князя Мещерского, то погромы он решительно осуждал, требуя «немедленное следствие, немедленный суд и немедленную казнь виновных». Считая погромы самосудом, не допустимом ни в каком благоустроенном государстве, князь призывал  власть пресекать любые беспорядки, чем бы они ни были вызваны, иначе её авторитет окажется под сомнением. В своей отповеди газете «Новое время», расценивавшей погромы как справедливое и заслуженное возмездие угнетателям народа, Мещерский с неподдельным возмущением писал: «Чтобы глумиться и шутить перед картиною тысячей зверей в образах русских людей, избивающих и растерзывающих беззащитных людей, женщин и детей под предлогом, что эти несчастные жертвы ужасной минуты недоразумения и порыва безумия — евреи, надо быть жестоким, надо быть бесчеловечным, надо не быть христианином».
Такие взгляды Мещерского предопределили впоследствии его разлад с черносотенцами, которые даже обвинили издателя «Гражданина» в получении взятки от евреев, когда тот выступил с протестом против ритуального процесса Менделя Бейлиса. Изрядную долю вины за скандальное дело Бейлиса, подрывающее престиж России на международной арене и угрожающее хрупкому политическому равновесию внутри страны, едва оправившейся от пережитых революционных бурь, князь возлагал на правительство. «Психопаты-жидофобы требовали от правительства не суда в смысле беспристрастного органа Царского правосудия, — писал Мещерский, — а признания во что бы то ни стало Бейлиса совершившим ритуальное убийство. И вместо того, чтобы этим психопатам раз навсегда закрыть рот, приказать замолкнуть и приступить спокойно, без малейшего шума к исследованию этого дела, правительство дало свободу разжигать это фантастическое дело целые годы…»
Мещерский искренно приветствовал оправдание Бейлиса, но отнюдь не потому, что был «подкуплен евреями». «Оставаясь на почве интересов порядка и правительства, — объяснял он свою позицию, — я считаю крупною ошибкою это бесконечное приобщение улицы к такому судебному делу, где главное не судебный интерес, а интерес страсти политической, возбуждающей к ненависти миллионы людей против миллионов людей… Вот над чем я сокрушаюсь, вовсе не в интересах евреев, которым эта публичная арена в честь Бейлиса пришлась очень на руку, а в интересах порядка, достоинства власти и правительства, потому что превращение этого дела в какое-то общенародное поле битвы, очевидно, есть праздник только на улице евреев, какой бы ни был результат суда. Осудят Бейлиса — евреи скажут, ссылаясь на все глупые демонстрации печати и крики в пользу Бейлиса: “вся Россия высказалась за нас”; оправдают его, евреи скажут: “мы победили”…»
Отношение Мещерского к погромам и делу Бейлиса наглядно показывает, что антисемитизм князя был лишён каких-либо расовых оттенков. И поэтому заслуживают доверия признания Мещерского, высказанные в полемике с А.С.Сувориным по еврейскому вопросу в 1886 г.: «Вопроса о симпатиях или антипатиях к евреям для меня не существует, — писал князь, — есть симпатичные евреи, с которыми я всегда рад быть в отличных отношениях; но в общественной жизни как они никогда не забудут, что я глубоко убеждённый консерватор и верующий христианин, — так и я никогда не забуду, что они отрицание того и противоположность тому, во что я верую… Им нужны: слабое правительство, государство без Христа, народ без патриотизма, общество без принципов и люди без личностей; — нам нужно противоположное…». «Кто против наших идеалов, кто не за них, — делал вывод Мещерский, — тот за жида…»
Продолжая рассуждать в этом направлении, князь приходит к весьма принципиальному заключению. «Вдумайтесь хорошенько, — обращался князь к Суворину, — наш беспочвенный либерал не есть ли брат-близнец столь ненавистного вам еврея? Чем больше я живу, тем больше я в этом убеждаюсь. Что такое еврей? Еврей, сколько мне кажется, есть прежде всего тот деятель в человечестве, которого целию в жизни — есть отрицание христианских начал… и если это так, то потрудитесь мне объяснить, в чём же различие между либералом нашего прогресса, который прежде всего хочет, чтобы власть земная была слаба и ему подвластна, чтобы Бог был изгнан с земли и душа была предана смерти, чтобы нажива давала все те права, в которых он отказывает роду, и так далее, — и между евреем, который буквально требует того же самого?.. Жид пришёл к нам вместе с вами, господин издатель, пришёл вами званный, вами приглашённый вместе с гуманностью, цивилизациею и либерализмом последних 30 лет. И я очень хорошо помню, как в одну дверь выходили вами изгонявшиеся дисциплина государственная, дисциплина школьная, дисциплина семейная, дисциплина церковная, а в другую дверь с расшаркиванием и комплиментами вы приветствовали входившие к нам из-за границы все виды расшатывающего и разнуздывающего либерализма. Одним из этих видов явился жид…»
Следовательно, «еврейское засилье» представлялось Мещерскому всего лишь частным случаем нашествия на традиционную Россию «либерализма», являвшегося, в свою очередь, политической ипостасью буржуазно-капиталистической модернизации страны. Именно на этот триединый процесс указывал князь в 1902 г.: «Либеральная Россия в своих целях стремится идти по пути Западной Европы и вести других по пути нового закабаления народа капитализму и еврейству». 
Более детально этот сюжет разворачивался в «Гражданине» в 1896 г. «К сожалению, — писал сотрудник Мещерского В.В.Ярмонкин, — развившаяся до грандиозных размеров газетная деятельность всё более и более подпадает влиянию евреев, которые постоянно пропагандируют внешнюю формулу свободы, так как в свободе эксплуатировать своего ближнего вся их цель жизни, всё направление их ума и всё значение их в мировой жизни. Вот эта-то газетная литература, эта “книга” нашего времени — влияет вообще на умы, а в особенности на умы молодого поколения, которое… легко вводят в заблуждение, преподнося им эксплуататорские свои вожделения под флагом либерализма, под флагом правды и справедливости, под флагом свободы, равенства и братства. Оттого-то молодость с таким увлечением прислушивается к словам “конституция”, “республика”, всеобщее избирательное право… Еврей знает, что он пропагандирует. Такой политический строй народов самый удобный для владычества денег, т.е. той силы, которую одну только и признаёт еврей. Социальное разложение, начинающееся при владычестве этой силы, для еврея, не имеющего ни родины, ни ближнего, не только безразлично, но и чрезвычайно выгодно, так как только в этом разложении он живёт и питается, как коршун, слетающий на падаль. Но… тяжела становится жизнь неимущего, бедного, обездоленного и падающего под гнётом развивающегося капиталистического строя жизни и воплощения в жизнь еврейских идеалов…»
Итак, конституция, гарантии прав и свобод человека, по мнению автора «Гражданина», создают наиболее благоприятную среду осуществления «еврейских идеалов» наживы и эксплуатации. «Последнее слово “либерализма” есть эксплуатация других в свою пользу», — утверждал князь Мещерский. Оттого-то «республиканский образ правления представляет самую удобную почву для укрепления еврейского господства». Но если равноправие и свободы являются не самодовлеющими ценностями, а всего лишь условиями господства евреев, то и сами евреи, в изображении «Гражданина», оказываются не самостоятельными субъектами, а почти бессознательными орудиями некой высшей инстанции.
Такой высшей инстанцией, демиургом, распоряжающимся судьбами народов, в том числе и еврейского, представлялся авторам «Гражданина» финансовый капитал. Тот же Ярмонкин отождествлял деятельность евреев с денежным обращением: «Монета — это неодушевлённый комиссионер, который внёс страшное зло в экономическую жизнь людей, который потребовал от трудящегося народонаселения громадного комиссионного процента и который приказал обмену не совершаться без его посредства!.. По странному совпадению, — отмечал далее Ярмонкин, — этот “неодушевлённый комиссионер” играет точно такую же роль, как жид в нашей жизни. Аналогия между монетой — неодушевлённым комиссионером — и жидом — одушевлённым комиссионером — является, таким образом, полная. Как тот, так и другой ничего не производят, ни на одну йоту не прибавляют к общей сумме человеческой производительности, а только посредничают и сосут, сосут и сосут жизненные соки из всего трудящегося человечества… Оттого-то мы и видим такую умильную картину объятий жида и монеты, что там, где жид — там и монета, где монета — там и жид!..»
В этой эмоциональной тираде ещё более отчетливо высвечивается то обстоятельство, что для автора «Гражданина» пресловутый «жид» — это всего лишь псевдоним болезненной буржуазной трансформации страны, развития капиталистического хозяйства и рыночных отношений с их обычными атрибутами: ссудным процентом, коммерческим кредитом, биржевой спекуляцией и т.д. Во многих текстах «Гражданина» наблюдается это характерное переплетение этнических и социально-экономических категорий. Так, в 1897 г. Мещерский с тревогой констатировал: «В данную минуту я вижу две естественные силы… только две; третьей, дворянской я не вижу… Первая сила, разумеется, это еврей, то есть капитал, вторая сила — это крестьянин, то есть рабочая рука…» Итак, еврей = капитал, и очевидно, что тревогу князя вызывает не «еврей», а именно «капитал», который несёт смертельную угрозу бытию поместного дворянства, главной опоры самодержавия и всего «Старого порядка».
Тема родства капитализма и еврейства впоследствии, как известно, сделалась предметом научных исследований одного из крупнейших экономистов и социологов начала XX века Вернера Зомбарта. Размышления авторов «Гражданина» как бы предваряют выводы его классического труда «Евреи и хозяйственная жизнь». Согласно Зомбарту, именно под влиянием евреев формировалась в Европе инфраструктура современного капитализма: векселя и акции, фондовый рынок и биржи. И этот спекулятивный сектор, контролируемый евреями, занял господствующее положение в экономической системе. Биржа стала «сердцем хозяйственного организма», а «в качественном отношении современная биржа есть ротшильдовская (т.е. еврейская)», что означает её исключительную сосредоточенность на извлечении прибыли. Коммерциализация постепенно проникает все виды человеческих взаимоотношений — от экономических до брачных. И этот господствующий дух современности, «капиталистический дух», с его культом наживы, коммерческим рационализмом и крайним индивидуализмом является, по мнению Зомбарта, в значительной мере отражением национальных особенностей евреев. Под их сильным влиянием в Европе в XVII-XVIII вв. постепенно чахнули и отмирали традиционные устои: феодальная иерархия, сословно-корпоративная структура, общинный коллективизм, хозяйственный принцип достаточного пропитания, и т.д.. 
Придя самостоятельно к схожим выводам, авторы «Гражданина», в отличие от Зомбарта, в возвышении еврейства видели не причину, а следствие утверждения капиталистических форм хозяйства и главной из них — «торговли кредитом». «Страшный наплыв к нам евреев и других иностранных финансистов, банкиров, ажиотёров, спекулянтов, присоединение к ним всякого звания русских финансовых дельцов и купное их всех быстрое обогащение ясно доказывают, что финансистам вполне дозволено почитать кредит в России не государственным богатством, — а товаром, не общим и неделимым гражданским достоянием, — а собственностью тех финансистов, которые его захватят в своё распоряжение, не источником государственной власти правительства, — а источником власти финансистов, и, наконец, не орудием государственного управления, — а орудием плутократии для безнаказанной эксплуатации благосостояния всех русских граждан, не занимающихся вредною для государства торговлею кредитом», — ещё в 1873 г. писал «Гражданин». 
Следовательно, важнейшим инструментом противодействия «еврею-капиталу» должно быть обуздание коммерческой «ротшильдовской биржи» и прекращение «торговли кредитом». В 1885 г. Мещерский выступил за возвращение государству монополии кредитных операций: «Оставайся банковое дело, как это было до разрешения частным лицам открытия земельных и учётных банков, разных контор и ссуд, исключительно в крепких руках правительства, конечная задача которого — достижение и упрочение государственного благосостояния, а не ненасытимое стремление к наживе посредством эксплуатации всех и всего, — отечественные землевладение, промышленность и торговля не были бы в настоящем жалком и безвыходном положении. Во всяком случае масса народного капитала, переплаченного по всевозможным банковым операциям, — будучи государственным доходом, — увеличила бы собою народное достояние, а не ушла бы в бездонные карманы жидов, плутократов, разных аферистов и за границу…»
 По убеждению князя, «сто тысяч раз лучше быть спасаемым от банковских крахов опекою правительства над банками, чем быть панурговым стадом в руках безответственных вампиров-банков». Способы к этому предлагались князем весьма радикальные: «Стоило бы правительству поставить по городовому в каждый банк с лозунгом цыц, чтобы нам прекратить эти спекулятивные шалости и стать на путь более благоразумного и более производительного для государственной экономической жизни обращения с деньгами».
Национализацию банковской сферы необходимо дополнить возведением надёжного барьера на пути проникновения евреев в сельскохозяйственную отрасль, являвшуюся основой тогдашней экономики. Во-первых, «Гражданином» ставился ребром «вопрос о необходимости для русского правительства взять в свои руки оптовую и в особенности заграничную хлебную торговлю». Пока торговля хлебом находится в частных руках, в ней царят жульническая спекуляция и нещадная эксплуатация производителя — крестьянина и помещика. Причём «еврей, под именем русского торговца подмешивающий во весь русский хлеб сор и навоз и позорящий торговое имя России, даже ограждён от вопроса: мошенник ли он? Он тоже коммерсант». Благодаря системе частной торговли «какая-то гигантская еврейская компания для скупки хлеба, очистившая все закрома, наподобие саранчи», обрекла страну на голод в 1891 г. «Неужели мы идём к тому, чтобы призвание России было жить для кулаков и для евреев-мошенников во имя неприкосновенности прав торговой собственности и торговой тайны?», — возмущался «Гражданин». Для противодействия этой угрозе, считал Мещерский, требуется, «чтобы сословие хлебных торговцев было совсем уничтожено и посредником между помещиком и Европою и потребителем в России стало правительство».
Очевидно, что несмотря на выпады против «мошенников-евреев», основной враг для «Гражданина» (и помещиков, чьи интересы он защищал) — это принцип свободной торговли. 
Венчал программу борьбы с «евреем-капиталом» пункт о выведении из рыночного оборота сельскохозяйственных земель. В этом «Гражданин» видел «наше историческое призвание». И «как оно должно быть ненавистно капитализму, — восклицал он, — если только представить себе, что сотни миллионов десятин крестьянской земли надолго ещё могут быть независимы от капитала, и что под громадную ценность этой земли никак нельзя будет извлечь на биржу бумажных ценностей на целые миллиарды рублей, около которых могли бы греться тысячи жидков и спекулянтов, переводя эти бумаги из кармана в карман ближнего и наживаясь без труда из кармана чужого! Каких только ухищрений не будет пущено в ход представителями капитализма, чтобы свернуть Россию с её исторического пути в деле землевладения!»
Но, по мнению «Гражданина», Россия имеет то, что внушает надежду на более счастливую судьбу, — «наше спасительное неограниченное единодержавие — власть, которая сильнее капитала и которая ещё может повести Россию по пути, независимом от законов его гнёта и порабощения». В противном случае, «если жизнь России пойдёт к капиталистическому строю, т.е. по западноевропейскому шаблону, то наша культура не переживёт европейской и погибнет вместе с нею».
В дополнение к ликвидации институциональных условий воспроизводства «еврея-капитала» (рыночной инфраструктуры) «Гражданин» предусматривал перекрытие источников его кадрового пополнения. Причём и в этом случае речь шла вовсе не об одних евреях. Проблема ставилась «Гражданином» о буржуазном перерождении самого русского (и шире — европейского) общества. «Плоть бодра, дух немощен — такова главная черта в конце XIX века европейской интеллигенции, — полагал Мещерский. — Повсеместная борьба за существование, этот лозунг нашего времени, — принимающий теперь все виды и все степени, — поглощает собою умственную жизнь; этим именем называется пролезание из одного положения в другое, более высокое, этим же именем называется культ наживы. И вот это-то порабощение духа материей и есть главная причина, почему в массе интеллигентное христианство слабеет… Огромное увеличение интеллигенции есть главная причина упадка христианства, но вряд ли евреи…»
Эту же идею развивал один из ближайших сотрудников Мещерского по «Гражданину» И.И.Колышко. «Эта раса, — писал он о евреях, — бессословная, связанная крепче других узами крови и свободная в выборе отечества — не могла выработать другого идеала, как идеала могущества денег и неравенства богатого и бедного». Однако евреям нельзя вменять в вину эту их «национальную идею», ибо «христианский мир боролся с ней, презирал её, пока в организме его бродили свежие соки, вырабатывавшиеся неравенством сословий, идей, знаний, целей жизни и средств к достижению их. Но с тех пор, как революции смели эти перегородки, а пар и электричество сравняли всех перед проблемой быть или не быть, мы видим, как христианские народы постепенно ослабевают в борьбе с семитами и как они быстро перенимают все приёмы их, все свойства и идеалы. Но так как семиты на этом пути далеко опередили христиан и выработали в себе все необходимые для наживы качества, то поэтому всякая борьба с ними бесплодна».
Иными словами, падение феодально-сословного строя под натиском буржуазных отношений, капиталистическая индустриализация — вот решающие причины «торжества» еврейства. Поэтому наиболее опасным для «Старого порядка» элементом в «Гражданине» считали даже не еврея, а отечественный Tiers-Etat («третье сословие»), олицетворяемый фигурой интеллигента-разночинца. «Главный враг дворянства, конечно, интеллигент, — писал об этом Дм.Бодиско, — это враг принципиальный, ибо принцип и идеалы интеллигента заключаются в стремлении к равенству, по шаблону, выработанному Западной Европой. К интеллигенции следует причислить образованное еврейство, которому всегда выгодно ратовать за равенство, ибо в странах равенства еврею повсюду удалось получить первенство и стать в ряды денежной аристократии, пользуясь её правами, но не принимая её обязанностей…» «Союз русского интеллигента и еврея», по мнению Бодиско, — «вот главный элемент, работающий против дворянского вопроса, как сословного, ибо сословность противоречит учению о равенстве, а равенство для этого разряда людей есть тот идеал, по достижении которого эти господа рассчитывают добиться власти над толпою».
Концептуальное осмысление «Гражданином» еврейского вопроса как части более общего вопроса о капиталистической модернизации России диктовало и соответствующие методы его решения. Прежде всего, Мещерским подвергалась сомнению эффективность черты оседлости. «Я затрудняюсь представить себе, почему еврей мастеровой или ремесленник менее вреден в Вильне, чем в Смоленске, и почему в городах вообще еврею не предоставляют жить беспрепятственно?» — задавался вопросом Мещерский. С его точки зрения, следовало дать «еврею свободу жить везде в городах, где он найдёт себе заработок». В своём отношении к черте оседлости Мещерский исходил из убеждения в том, что «не евреи страшны своими грязными массами, а страшен еврей-интеллигент, нами из толпы взятый и нами воспитанный и образованный в вечного врага Русского Самодержавия и Русской Церкви».
Следовательно, необходимо всячески преграждать путь евреям в дирижирующие слои общества, ибо «в будущем сила России зависит от крепости и целости государственного строя, а крепость и целость этого строя зависят главным образом от еврейского вопроса, то есть от вопроса — продолжится или не продолжится вербовка евреев в наше образованное общество и в области интеллигентной деятельности». Единственно правильным ответом на этот судьбоносный вопрос может быть только «закрытие высшего общего образования для евреев и недопущение их ни в какую область умственной деятельности нетехнической». Любые половинчатые ограничительные меры, вроде принятой Министерством народного просвещения в 1887 г. «процентной нормы», не в состоянии ничего изменить, поскольку «чем больше евреев стесняют ограничительными мерами, тем больше они сочиняют лазеек для обхода закона». Мещерский предлагал «нечто более простое и радикальное»: надо, «чтобы ни один еврей не был в положении писать в журналах и газетах, а для этого средство простое: гимназии и университеты не должны быть открыты для евреев; им делать нечего в области русского права, русской словесности, русской школы, русской государственной жизни». Князь советовал Александру III, кроме того, «воспретить вовсе евреям доступ на какую-нибудь педагогическую деятельность», «запретить доступ еврея в присяжные поверенные», «запретить безусловно евреям где бы то ни было быть избираемыми в директоры банков, правлений железных дорог и в какие бы то ни было городские и земские должности», и т.д. 
Этническая терминология не должна заслонять сути дела, ведь абсолютно такие же меры Мещерский требовал принять и в отношение стопроцентно русского и православного разночинца — «кухаркина сына»: «Консерваторы, или староверы, в спорах с прогрессистами и либералами разделены знаменитым кухаркиным сыном, — писал князь, — первые говорят: зачем ему лезть наверх, когда он может быть полезным в своей среде; вторые с пеной у рта возражают: прочь старые дворянские предания — человека возвышает образование, а не происхождение!.. Они хотят, чтобы масса кухаркиных, дворниковых детей лезла наверх и в силу образования занимала те места, которые прежде предоставлялись в силу воспитания, соединённого с семейными преданиями! Короче говоря, хотят, чтобы и мы пришли к тому ужасному состоянию равенства, которое во Франции провело массы наверх, и в потоках крови сперва, а потом рядом измен, преступлений, насилий над личностями всё и всех смешало в одну мутную и подчас мрачную массу политической интеллигенции; после чего, каждый это знает, наступает конец государства как нации людской и остаётся подобие его как муравейник без Бога, без чести и без правды!»
Перекрыть максимально доступ недворянским элементам в гимназии и университеты; устранить разночинцев из земского самоуправления; ликвидировать земские школы с учителями-интеллигентами, заменив их церковно-приходскими — вот требования, которые не сходили со страниц «Гражданина» в течение пореформенных десятилетий. От требований «Гражданина» в отношении евреев они отличаются только нюансами.
Исчерпывающе политэкономический идеал «Гражданина» был сформулирован в статье с выразительным названием «Чего следует желать!». «Дореформенная Россия, — говорилось в статье, — была официально признаваема земледельческим государством, и весь её строй был приспособлен и приноровлен к главной промышленности — земледелию. Все власти от министров до уездных исправников были из тех же вотчинников-помещиков, а потому им не чужды были интересы земледельца. Финансовый строй государства был строго правительственный, и не было тогда места для частного хищника и разорителя, которых ныне такое изобилие, и коих достойно представляет собою: земельные и другие частные банки, ломбарды, ссудные общества и кассы и всякие другие учреждения, разоряющие народ во имя важной доктрины, признающей свободу капитала и именем этой “свободы” водворили экономическую анархию и рабство населения фиктивному, в сущности, капиталу…»
Этот дореформенный порядок, как казалось автору, гарантировал экономическое процветание и политическую стабильность: «До реформы у нас было главное — это забота о народном благосостоянии. Крестьянскую нужду понимал и помогал крестьянину помещик. Нужду помещика понимали и ему помогали губернские власти, выросшие в той же дворянской среде. Губернских властей понимали и сочувственно относились к их ходатайствам высшие чины и сановники государства, люди той же среды помещика, с его взглядами, идеалами, при этом чуждые исключительному патронатству дельцов и торгашей. При таком составе государственной власти получалась вполне естественная экономическая организация, и страна, без путей сообщения, без обрабатывающей промышленности, с крайне незначительным вывозом, была богата, пользовалась доверием и громадным престижем за границею, обладала металлическим денежным обращением и не платила, как ныне, той ужасающей дани “свободному” капиталу…»
Ни «капитала», ни евреев, ни либералов-интеллигентов — только помещики и чиновники (из тех же помещиков) во главе первым помещиком (царём).
Разумеется, не еврей с его национальным и религиозным «мессианизмом» был главной угрозой этому патриархальному эдему «Гражданина». «Пар и электричество», свободный рынок товаров и капиталов уравнивали сословия не хуже любой конституции, вели к тому, что «дворянин понемногу будет превращаться в интеллигента, чтобы затем превратиться в буржуя».
Потому-то власть должна приложить все возможные усилия к возрождению поместного дворянства. Только оно в состоянии противостоять «могущественной жидовской партии банкиров», которым «ненавистна идея поднятия дворянства, ибо они чувствуют, что с поднятием дворянства сильнее станет Самодержавие и дальше уйдёт замысл конституции, то есть жидовского полновластия». 
Но горе государству, «где Пожарских заменят Разуваевы», где бессословная масса без преданий и идеалов, возбуждаемая одними хищными и плотоядными инстинктами, сметёт исторически сложившийся социальный и политический порядок. И материальный успех в таком случае не может оправдать духовных и культурных потерь. Превращение в «Америку», лопающуюся от долларов, но духовно опустошённую, расценивалось Мещерским как ужасный регресс. Поддаться обаянию материального изобилия означало бы для русских променять первородство на чечевичную похлёбку. К тому же, великолепие «страны свободы и доллара» мнимое и фальшивое, за её блестящим фасадом скрыто грязное исподнее: «Не надо забывать, — писал Мещерский, — что в Америке, при её колоссальных размерах физической силы, нет почти совести человека, которая не была бы во всякое время подкуплена. Всё — печать, общественное мнение, суд, полиция, выборы — существует только для богатого. Для бедного, пока он беден, нет государства, — таков лозунг Америки!..» 
Американские ценности нельзя принять, считал князь, «без поругания всего, что у нас, например, чтится и святится, как основы духовно-нравственного государственного строя». Ведь «жизнь Америки представляет собою лучший пример того, до какой степени может дойти проявление животных требований человека как в индивидуальной, так и в общественной его жизни, если тому способствует политический строй государства, т.е. если массе народа, не стоящей на высоте образования и развития данного века, будет предоставлено самоуправление… В построении одних материальных расчётов получится Вавилонская башня, а с нею и Вавилонское столпотворение. Если такого рода результат есть идеал прогрессистов новейшей школы, то пусть они возрадуются, взглянув на жизнь Америки. Торговля, торговля и торговля, business и business: вот всё, что видишь с утра до вечера в Нью-Йорке…»
Если согласиться с мнением Зомбарта (а с ним трудно не согласиться) о том, что «Америка во всех своих частях является страной евреев» и что «то, что мы называем американизмом, есть в главных своих чертах ничто иное, как кристаллизовавшийся еврейских дух», являющийся, в свою очередь, воплощением духа капитализма, то суть отношения Мещерского ко всем этим «духам» прояснится окончательно. Антисемитизм, антиамериканизм русского консерватора предстанет в своём истинном антикапиталистическом обличии.

7. Князь Мещерский и Николай II
В первые годы царствования Николая II князь Мещерский вновь оказался в тени, оттеснённый от престола другими фаворитами. Лишь в начале XX века, когда на посту министра внутренних дел оказался Д.С.Сипягин, дальний родственник Мещерского, князю удалось постепенно войти в доверие к Николаю II. В январе 1902 г. по случаю тридцатилетия издания «Гражданина» князь впервые был удостоен высочайшей аудиенции. В течение целого часа Николай внимал речам князя, склонявшим его к проявлению «строгости». В статьях «Гражданина» Мещерский советовал в борьбе с вновь оживившейся крамолой взять примером для подражания образ действий Александра III в 1881 году. Николай II, по собственному признанию, читал и перечитывал эти рассуждения «с особым вниманием и каким-то радостным трепетом». «Какое утешительное совпадение вашей мысли с моей», — восклицал он в письме к Мещерскому. Вскоре царь перешёл с князем на «ты». Свои отношения с Мещерским он называл «тайным и оборонительным союзом». С начала 1902 г. Николай приказал возобновить казённую субсидию «Гражданину» (24 тыс. руб. в год). Мещерский получил чин действительного статского советника и Владимира на шею. Влияние князя вновь возросло до такой степени, что у некоторых современников даже складывалось впечатление, что «Мещерский — главный руководитель внутренней и внешней политики».
В 1902-1903 гг. князь, безусловно, вновь оказался на пике своего могущества, однако при этом необходимо учитывать то, что, по справедливому замечанию Е.В.Тарле, «Мещерский, как и всякий без единого исключения человек, которому приписывалось “влияние” на императора Николая II, “влиял” на него лишь вплоть до той минуты, пока говорил и делал то, чего желал Николай». Благоволение императора к Мещерскому объясняется близостью их духовного мира, общностью мировоззрения, на что указывал Николай II в одном из посланий князю: «С удовольствием вижу, что наше общение не есть случайное. Это прямое последствие воспитания моего дорогого отца и засим наследственная преемственность всего того, что ему было дорого и составляло завет его царствования и всецело перешло ко мне и наполняет всецело мою душу. Появились вы, и сразу оживили и ещё усилили этот завет. Я как-то вырос в собственных своих глазах. Это может показаться смешным, но тем не менее это так. Вы своим чутьём разглядели мою душу…»
Когда после убийства Сипягина 2 апреля 1902 г. Мещерский предложил назначить на освободившееся место В.К.Плеве, царь охотно согласился с этим выбором: «Спасибо, любезный друг, я также сейчас же подумал о Плеве... Теперь нужна не только твёрдость, а и крутость, и поверьте, она явилась в моей душе…» Отношения с Плеве складывались у Мещерского поначалу неплохо. Николай II одобрил намерение князя тесно сотрудничать с новым министром внутренних дел. «Я нахожу прекрасною твою мысль держать Плеве au courant тех вопросов, о которых ты хочешь мне писать», — сообщал император Мещерскому в письме от 26 мая 1902 г. и добавлял: «Очень одобряю мысль, чтобы ты поехал по России в течение лета и чтобы непременно мне писал о виденном и слышанном…»
Предпринятая Мещерским поездка по следам крестьянских волнений в 1902 г. повергла князя в уныние. Бросалась в глаза неспособность администрации справиться с нараставшим, как снежный ком, массовым протестом. 14 июля 1902 г., например, Мещерский доносил Плеве из Киева: «Везде, где приходилось бывать, я испытывал какое-то странное впечатление от контраста между серьёзными потребностями власти и порядка нынешней острой минуты и почти опереточными средствами к их удовлетворению. Губернатор, вне положений усиленной охраны ничего не могущий своею нормальною властью, нищета в области средств для полицейского розыска, жалкий штат полиции в городе, а в уезде один исправник с несколькими становыми и с урядником на волость, без гроша на розыск, — и всё это вместе составляет управляющую и охраняющую силу русского государственного управления в минуту, когда всякая волость закидывается прокламациями, когда всюду снуют агитаторы, когда со всех сторон копошатся люди с целью подкапывать государственное здание…»
Выход из взрывоопасной ситуации виделся Мещерскому в усилении административного аппарата. «Если завтра, — полагал Мещерский, — дать каждому губернатору по 2000-3000 казаков, то послезавтра не только успокоятся крестьянские нервы, но успокоятся либералы и смирятся даже прокуроры и духи м[инистерст]ва финансов».
Рекомендации князя Мещерского находили понимание и у Плеве, и у Николая II, который, ознакомившись с отчётом Мещерского о поездке, писал ему 8 августа 1902 г.: «Мысль о военных кандидатах на губернаторские посты и присутствии казаков в каждом большом городе мне кажется полезною и необходимою».
Однако князь прекрасно отдавал себе отчёт, что управление при помощи казаков не может длиться долго. Назрели некоторые социальные и административные преобразования. Такие преобразования были провозглашены Высочайшим манифестом 26 февраля 1903 г., текст которого подготовил Мещерский. Однако возобладал курс Плеве, полагавшего, что с революционным брожением можно покончить посредством «маленькой победоносной войны»… «Маленькая война» обернулась для России большой трагедией. В ходе русско-японской войны, предчувствуя её катастрофический исход, Мещерский дважды (осенью 1904 г. и в марте 1905 г.) обращался с письмами к Николаю II, убеждая его пойти на немедленное заключение мира.
В революционном 1905 году Мещерский, едва ли не единственный из консерваторов, продолжал твёрдо отстаивать принцип самодержавия. Он был убеждён, что любые конституционные и революционные устремления коренятся не в благородных идеалах «свободы» и в заботе о «меньшей братии», а в низменных и своекорыстных побуждениях политических честолюбцев. Либералы, по мнению Мещерского, «хотят конституции, чтобы добраться до тех министерских портфелей, которых теперь им не дают, а левые хотят революции, чтобы добраться до власти и до казны…»
Критику либеральных политических идей (выборность, парламентаризм, разделение властей и т.д.) в «Гражданине» нельзя упрекнуть в однообразии. В качестве аргумента авторами то привлекался авторитет Библии: «Дом, разделившийся сам в себе, — погибает. Это говорим не мы, а Св. Писание», — напоминалось в статье с красноречивым названием «Участь республики». То использовались явно навеянные Г.Лебоном социально-психологические объяснения: «Дума со 150, с 200, с 300 гласными — это толпа, а толпа, всякий это знает, с сотворения мира есть сфера, отличающаяся от коллегии тем, что в ней ум человека и его инициатива парализуются от гипноза над ними стадного начала». То применялись логические апории в духе древнегреческого философа Зенона для разоблачения «противоречивого с философской точки зрения и бессмысленного начала, что “власть должна исходить от тех, над которыми нужна власть”». Ибо «если над ними нужна власть, то как же она может исходить от них? В этом положении решительно нет никакой логики и никакого смысла… Если членам данного общежития необходима власть, то, следовательно, эти члены сами управлять собою не могут, т.е. и не могут создавать себе власти».
Проблема «обратной связи» власти и общества, при наличии бюрократического «средостения» и отсутствии представительства, решалась Мещерским очень просто. Ссылаясь на опыт николаевского царствования, он писал: «В старое время было два прекрасных обычая — постоянно добывать живую правду о провинции для высоты престола: посылка свиты и сенаторская ревизия, и благодаря этим двум обычаям всё, что скрывала бумага, всё то раскрывали эти два обычая». Посылка свитских чинов в провинцию с внезапной ревизией и заданием «узнавать правду на месте» имели, по убеждению Мещерского, «три весьма благие цели: первая заключалась в том чувстве на душе каждого русского, что нет того захолустья на Руси, куда в случае нужды не мог прибыть посланец Царя узнать правду; вторая заключалась в том, что каждый представитель власти в губернии, как бы он ни был усерден, невольно подчинялся влиянию мысли, что во всякое время надо быть готовым встретить Царского посланца, от которого ничто не может быть утаено; третья благая цель заключалась в том, что при этом обычае посылать на места Царских посланцев свита Царская становилась прекрасною школою, в которой путём постоянного знакомства её молодых чинов с русскою жизнью в провинции готовились дельные, способные и живые государственные люди, наученные практическим опытом узнавать народные нужды не из одной бюрократической переписки, и, следовательно, способные не быть обманываемыми этою перепискою».
Когда в стране уже бушевала революция, и требование выборного представительства стало почти всеобщим, Мещерский упорно стоял на своём: «Я, грешный, мечтаю о другом: о постройке большого и великолепного здания в видном и центральном месте Петербурга, на котором большими буквами красовалась бы при лучах надпись: “Здесь принимаются прошения на Государево имя”; мечтаю, что в этом здании будут широкие двери, целый день открытые для подающих просьбы на Царское имя…» Челобитная казалась ему более действенной формой общения народа и власти, чем избирательный бюллетень…
Мещерский весьма прозорливо предвидел печальные последствия падения самодержавия в России: «Допустим, — писал он, — самое невероятное: победу революционеров, — что же дальше будет, какие результаты, какая у них цель впереди?.. Ну, временное правительство учредят, ну, а потом? Потом, разумеется, прежде всего, хапнут деньги в банке и в казначействе. А потом? Потом… потом… Ну на день, на два хватит его, а потом? Потом разнесут. Потом другое временное правительство, опять разнесут…»
У разбитого корыта окажутся и рабочие, во имя освобождения которых якобы совершается революции. «Допустим, что вы победите солдат русского Царя, — обращался Мещерский к рабочим, — как вы думаете, вам лучше будет? Ведь подумайте: с чего ваши благодетели начинают? С того, что вас признают годными только как пушечное мясо; ну, а когда они вашими трупами добьются власти, знаете, что вас ждёт: вы пикнуть не посмеете, а от голодной смерти вам не уйти, ибо они, ваши покровители, своих денег вам не дадут, а фабрик и заводов не будет, и всем, у кого не будет земли, придётся умирать с голоду…» 
Неизбежен при ликвидации самодержавия и распад Российской империи: «С первым днём конституции, — предсказывал князь, — в гниющей интеллигенции начнётся первый час республики, а с республикою начнётся распадение России на части…»  
По поводу известного адреса 3-й Думы царю 13 ноября 1907 г., в котором по требованию большинства были исключены слова обращения «Самодержцу Всероссийскому», Мещерский писал Николаю II: «Два года назад пред изданием Манифеста 17 октября была мыслима иллюзия, что конституционные западноевропейские формы управления могли помочь восстановлению порядка и обузданию революционного движения. Но сегодня, после опыта первых двух Дум, после грубо-бестактного поведения третьей Думы, доказавшей что её октябристы те же кадеты, после неоднократных красноречивых проявлений Россиею, то есть русским народом, что он не хочет никакой европейской конституции и даже к Думе равнодушен, допустить, что Вы снизойдёте на дерзновенный замысел шайки октябристов и признаете фактом упразднение Самодержавия, равнозначно было бы признанию третьей Думы революционным Учредительным Собранием, перед которым Вы капитулировали…» 
«Не отдавайте многомиллионный русский народ шайке безрассудных конституционалистов», — взывал Мещерский и советовал, «вдохновляясь памятью Николая I», дать жёсткий ответ на думский адрес и запретить «обсуждение основных законов».
В последующие годы борьба за ограничение полномочий парламента стала главной заботой Мещерского. Он стремился если не вовсе ликвидировать Думу, то по крайней мере лишить её законодательных прав. Широкую кампанию он вёл также за наделение императора правом утверждать законопроект даже в том случае, если он был отвергнут одной из палат, надеясь, в случае сопротивления Думы, проводить законы через Государственный совет. На этой почве у Мещерского не сложились отношения с П.А.Столыпиным, стремившимся действовать в конституционных рамках. 
Ещё менее был склонен считаться с Мещерским преемник Столыпина на посту председателя Совета министров В.Н.Коковцов. Будучи ещё министром финансов, Коковцов, возмущённый нападками «Гражданина» на министра иностранных дел А.П.Извольского, пригрозил Мещерскому лишением его казённой субсидии, выдававшейся ему ежегодно через кассу Министерства финансов. Мещерский отвечал требованием упразднить Совет министров и институт премьерства, этот «великий визират», который ограничивает самодержавную власть царя. Коковцев не слуга своего государя, а слуга «Родзянок и Гучковых», — утверждал князь.
«Мои труды не пропали даром!» — ликовал Мещерский, узнав об увольнении Коковцова. Газеты писали, что «никогда ещё влияние Григория Распутина и кн. Мещерского не было так сильно, как в настоящее время», что к высказываниям Мещерского «все петербургские политические, общественные и литературно-журнальные круги прислушиваются с большой внимательностью», а «Гражданин» раскупается без остатка в день выхода. Внезапный рост популярности газеты Мещерского объяснялся просто: осведомлённым людям было известно, что «Гражданин» — единственная газета, которую читает Николай II. Салон Мещерского вновь сделался притягательным для высших должностных лиц империи. Покровительством князя охотно пользовались министр внутренних дел Н.А.Маклаков и министр земледелия А.В.Кривошеин. 
В годы, предшествовавшие Первой мировой войне, Мещерский всё больше внимания уделяет международным проблемам. Князь с самого начала не разделял общих восторгов по поводу русско-французского альянса, считая, что царской России не по пути с республиканской Францией. Кроме того, были и другие причины его прогерманских симпатий. Являясь рупором поместного дворянства, чьё экономическое процветание во многом зависело от экспорта продовольствия и сельскохозяйственных продуктов в Германию, Мещерский должен был учитывать интересы помещиков. С другой стороны, его не покидало горькое сознание того, что Россия не готова ни к какому серьёзному внешнеполитическому столкновению, а тем более столкновению с самой могущественной военной державой Европы, каковой князь всегда считал Германскую империю.
В полной мере Мещерский проявил свои прогерманские симпатии в 1908 г. В период военной тревоги, поднятой аннексией Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией, князь решительно выступил против любого вмешательства России в балканские осложнения. Во время балканских войн 1912-1913 гг. он писал в «Гражданине»: «Довольно непрошенного участия России к судьбе балканских славян и пора покончить раз навсегда с рутинными традициями дипломатической славянофильской сентиментальности, стоившей нам сотни миллионов денег и потоки святой русской крови и ничего нам не приносившей, кроме позорной роли быть всегда одураченными этими квази-братушками… Кажется пора нашей дипломатии всё это ясно и твёрдо понять и на веки вечные покончить со сказкою о братстве России с какими-то авантюристами под именем балканских славян». Вопреки господствующему в русском обществе и правительственных кругах настроению князь дерзко заявлял: «Если бы наша восточная политика была дальновидна и умна, то мы не имели бы другой цели, кроме постоянного единения с Турциею и с Австриею по отношению к балканским славянским народам».
Накануне Первой мировой войны Мещерский приложил немало усилий для того, чтобы убедить Николая II во что бы то ни стало предотвратить столкновение с Берлином. «В эпоху 13-го и 14-го годов, — вспоминал один из сотрудников «Гражданина» И.И.Колышко, — усилия кн. Мещерского были направлены к примирению Николая II с Вильгельмом II. С этой целью он устроил военным агентом в Берлине своего племянника ген. Шебеко, служившего делу сближения... Кн. Мещерскому удалось склонить царя принять приглашение кайзера на свадьбу его сестры. Перед отъездом царь пишет союзнику (то есть Мещерскому. — И.Д.): “Еду в Берлин поработать для счастья России. По возвращении приму тебя и расскажу подробно”. Берлинским свиданием царь остался очень доволен. Мещерский торжествовал, Сазонов будировал. А события надвигались. Шовинистическая группа (Сазонов, Сухомлинов, Гучков, вел. кн. Николай Николаевич и друг.) не дремала. В Гос. Думу были внесены чрезвычайные военные кредиты. В июле 1914 г. кн. Мещерский, уже тяжко больной, едет в Петергоф и умоляет царя “ослабить военное напряжение”. Царь даёт “честное слово”, что войны не будет. Обессиленный нервным напряжением ментор схватывает воспаление лёгких и умирает...»
Судя по дневниковым записям царя, последнее свидание Николая II с Мещерским произошло 26 июня 1914 г. в Петергофе. По свидетельству дипломата М.А.Таубе, в ответ на горячие предостережения Мещерского император «дал слово чести, что пока он правит, Россия никогда не нарушит мира».
Князь В.П.Мещерский скончался в Царском Селе 10 июля 1914 г., на 76-м году жизни, и был похоронен в Александро-Невской Лавре.
А 17 июля 1914 г. император Николай II отдал приказ о всеобщей мобилизации, положивший начало мировой войне. Спустя три года в огне этой войны  российское самодержавие, охранению которого князь Мещерский посвятил свою жизнь.